Мировая история в легендах и мифах - Карина Кокрэлл

Он сел на постель и укутал ее в одеяло, как ребенка, обнял, сам голый и замерзший, и, чуть не плача, гладил по голове. И она успокоилась и заснула.

В полдень Фелипа настояла поехать на вершину холма на окраине Vila Baleira, в старый дом, где она родилась. Слуги оседлали им коней, и они поскакали по белесой меловой дороге вверх по зеленому холму. Сына Христофор посадил с собой в седло. Мерное покачивание лошадиной гривы, топот копыт успокоили его. Все происшедшее ночью уже казалось страшным сном, и вот он проснулся, и с ним — его семья, и все будет хорошо.

Увидев развалины дома капитана Перестрелло, в котором родилась Фелипа, Христофор с особой силой ощутил, что не нужно было бы им совсем сюда приезжать. Крыша старого дома провалилась, почти все дерево сгнило, остался только камень.

Они не сговариваясь поднялись по каменным ступеням. Библиотека капитана Перестрелло находилась в серой башне с небольшими оконцами. Над ней чудом сохранилась дырявая черепичная крыша, под которой днем спали летучие мыши. На полу валялись какие-то пыльные черепки, заскорузлые куски пергамента, тряпки — когда-то нужные вещи, превратившиеся в печальные клочки человеческой жизни, какие обычно, словно непогребенные трупы, валяются в брошенных домах.

Большое капитанское кресло в разрушенной библиотеке стояло, покрытое толстым слоем пыли и птичьего помета. В остальном «Башня» была пуста, и в ней гулял ветер.

— Странно, когда умер отец, я была совсем маленькой, — сказала Фелипа, — но я помню его. Помню, как он сидел и все время что-то писал здесь, в своем кресле. А с какого возраста начал помнить себя ты? — спросила Фелипа совершенно другим, спокойным голосом, какого он тоже не слышал раньше.

Он искренне не знал, что ответить. Он не помнил ничего, кроме ткацкой рамы и приступов кашля.

Христофор крепко держал за руку сына, словно эта маленькая, мягкая, слабая рука была единственной связью с нормальным, земным, живым миром. Зимний ветер стенал вместе с чайками и так свистел в ушах, что Христофору казалось: он тоже когда-нибудь непременно сойдет здесь с ума, и что этот кто-то, неведомый, из моря, кого жена называла «он», — действительно в этих развалинах, где-то рядом. Еще немного — и он тоже его услышит…

И Христофор снова подумал, как трудно ему на суше. В открытом море все не так: вечное движение корабля и скрип мачт делали стенающих чаек союзницами и товарищами по судьбе, вой ветра оживлял паруса, это значило — корабль плывет, что-то ждет впереди. Здесь, на острове, все было по-другому. Неподвижность под ногами была пугающе непривычной и все омертвляла.

Прочь отсюда! Он хотел домой, к камину, к книгам, к своему кувшину с золотым Madere. И надо найти и опять повесить на стену Распятие! В каждой комнате. Это непременно надо сделать!

— Чей это был дом? — звонко спросил сын. Его голос тоже был земным и успокаивающим.

— Твоего деда, Бартоломео Перестрелло. Он открыл наш остров. — ответил Христофор.

— Что такое: «открыл остров»?

Христофор задумался.

— Об этом острове никто не знал раньше. Дед приплыл сюда первым, прежде других, и потом сказал людям, что нашел новый остров.

— Что такое «остров»?

— Это кусок земли посреди моря. Как тот, на котором живем мы.

— Разве не все живут на куске земли посреди моря?

— Все, но другие живут на гораздо больших кусках, откуда не всегда видно море. Там есть города, и они полны людей, как Лиссабон и Севилья. Я когда-нибудь покажу тебе их.

— И в море остались еще куски, о которых никто не знает?

— Остались… наверняка остались, — задумчиво проговорил Христофор.

— Ты тоже плаваешь на корабле, padre. А ты открыл какой-нибудь остров? — Сын смотрел на него его же ясными глазами и ждал.

— Нет. Я никакого острова не открыл. И теперь уже — вряд ли… — ответил Христофор с грустной усмешкой.

Сын посмотрел разочарованно. И вдруг похлопал его по руке:

— Ничего, padre, мы вместе поищем. Когда вырасту.

Этот мальчишка совершенно не боялся заброшенного дедовского дома. Он освободил ручонку из пальцев отца, присел на корточки и стал копаться в пыльном мусоре на полу библиотеки. И вскоре перебирал найденные «сокровища»: позеленевшая ложка, деревянный башмак, оторванная кукольная рука и какая-то книжица в переплете из заскорузлой, как деревяшка, много раз намокавшей и высыхавшей кожи. Христофора привлекла эта книжица. Он брезгливо взял ее в руки, открыл. Страницу за страницей выцветшие чернила покрывали листы одним словом: «voltar, voltar, voltar» — «вернуться». Целая книжица, вся исписанная одним только словом. Он бросил ее на пол и обтер руки платком.

— Я голоден. Пора домой, — сказал он жене. Он хотел скорее уйти из этих развалин чужой жизни.

Подошла Фелипе, подняла книжицу, раскрыла.

— Что это? «Вернуться»? Откуда вернуться?

Он пожал плечами и удивился: она спросила «откуда вернуться?», обычно ведь говорят: «куда»? И подумал о донне Исабель, и каково было ей жить здесь, на острове, с сумасшедшим мужем! Не удивительно, что она так хорошо знала и Птолемея, и Маринуса Тирского. Книги наверняка помогли ей не сойти здесь с ума.

— Сейчас, Кристовао! — Жена по-прежнему держала в руках книжицу и листала, листала ее, повторяя это слово одержимо, до последней страницы. И лицо ее было радостным. И он смотрел на нее, и понимал, что даже жалость к этой бесповоротно погружающейся в безумие женщине, за которую он отвествен перед Господом, не сможет теперь удержать его от того, чтобы не уплыть опять. Что будет с сыном?

— Ну все, прекрати! — Он попытался отнять у нее книжицу. — Ты испугаешь Диого! — Хотя мальчишка совершенно не боялся, наоборот, смотрел с любопытством. Это его, Христофора, пугало бормотание Фелипы.

— Смотри, тут, в самом конце, какие-то рисунки! Рисунки… — Она обратила к нему взгляд настоящей безумицы.

И он взял из ее рук грязную книжицу, только чтобы зашвырнуть подальше. И вдруг увидел и… узнал. Сагресс и мыс Сен-Винсенте, оконечность Португалии! И Азоры. Но они были изображены непривычно далеко, на правой стороне рисунка. Далеко справа, у самого края. Слишком далеко. А карта шла влево, через обе страницы! Карта шла влево!! На запад!!! И был там заштрихованный большой кусок, помеченный надписью «sargaco», и… Еще был четко обозначенный кусок, похожий на огромный остров, с надписью «Antilia», и стрелка… Нет, не одна: несколько стрелок от этого большого острова, на север, помеченные словом «voltar».

Он схватил грязную, негнущуюся книжицу. Он не верил своим глазам. А его жена приблизила губы к его уху:

— Вот теперь мы можем идти домой. Он сказал.

Христофор ее уже не слышал и не мог думать ни о чем другом! Карта совпадала со всем, что он знал о западном Океане! Доплыв до Сипанго и Антиллы, нужно плыть на север, чтобы вернуться! На север! Он так и думал! «Наверное, там и есть стремнина, несущаяся на восток, или ventos Alisios[292], или и то и другое?»

Все совпадало. Он верил записям сумасшедшего, который всю книжку исписал единственным словом: «ВЕРНУТЬСЯ!» Не слишком, выходит, ошибалась донна Исабель Мониз, подозревая, что Христофор — тоже безумен.

Ночью ему приснился сгоревший на «Пенелопе» монах, он шагал к его острову по штормовому морю словно посуху и улыбался.

Это, конечно, оказалось плохим знаком. Потому что через несколько дней в его гавань пришел корабль. Назывался: «Пинта» — «Крашеная». Капитан, неулыбчивый испанец с тяжелыми набухшими веками без ресниц, пожелал говорить с Христфором наедине.

Капитан молча, даже не назвав своего имени, без особых церемоний сунул ему в руки письмо. Оно было от Бартоломео, очень короткое. Написанное дрожащей рукой, в разводах то ли от морской воды, то ли от чего еще… О том, что донну Перестрелло схватили с поличным, что ему самому чудом удалось пока избежать ареста, и что Христофору надо бежать немедленно и со всей семьей!

Бартоломео писал:

««Собачий падре» (это было заглазное прозвище короля Жоана) превратил Лиссабон в бойню! Моя Исабель у них в руках! Тебя тоже ищут. Проси убежища в Кастилье, в монастыре Ла Рабида у настоятеля Антонио де Марчены, где-то вблизи Палоса де ла Фронтера. Покажи это письмо отцу Марчене. Письмо передаст капитан Мартин Алонсо Пинсон, верный нам человек. Я на пути в Англию. Да пребудет с тобой милость Пресвятой Девы, и прости меня, грешного, если нам не суждено никогда больше увидеться. Твой любящий брат Бартоломео. Salve, Regina, Mater misericordiae!»

Pаспухшему, окровавленному, безглазому человеческому существу, вздернутому на цепях под низким кирпичным сводом, орали опять и опять: «Кто твои сообщники?» И Господь был милостив, потому что донна Исабель Мониз-и-Перестрелло часто теряла сознание и тогда совсем не чувствовала боли. Но ее окатывали ледяной водой и требовали: говорить! И поэтому она выталкивала вместе с обломками зубов из кровавой щели, которая раньше была ртом, какие-то слова, не сознавая какие. Палачу и писцу, записывающему показания этих шпионов, число которых увеличивалось каждый день, все это наконец надоело. Да и записывать последнее время было нечего, разобрать в бормотании пленницы ничего не удавалось. Писец посмотрел на палача осуждающе, да тот и сам уже досадовал, что не рассчитал и слишком сильно разбил ей лицо: теперь вот ничего нельзя было понять из того, что она бормотала. Хотя писец был почти уверен, что говорила она явно какую-то ерунду, к дознанию отношения не имеющую.