Тавриз туманный - Мамед Ордубади

При этих словах Гаджи-Али усмехнулся, и я, тотчас поняв значение этой усмешки, добавил:

- Гаджи смеется над этим предложением. Быть может, оно и смешно, так как предложение Гаджи-Али не оставлять Тавриза - принято большинством еще до голосования. Тем не менее, я обязан голосовать свое предложение. Когда-нибудь история иранской революции оценит оба эти предложения. Я все еще не теряю надежды, что Гаджи-Али-ага не решится принять на себя такую тяжелую ответственность перед историей и будет голосовать за мое предложение.

Слова мои не возымели действия. За мое предложение голосовали только Ибрагим-бек Джахангиров и Амир-Хашемет.

Вопрос был исчерпан.

- Теперь следует обсудить наш план, - оказал я, обращаясь к Амиру Хашемету. - Куда и как собираетесь вы направляться, покинув Тавриз?

- Отсюда мы направимся в Урмию и, если понадобится, перейдем турецкую границу. Но недостаточность средств помешает нам вывезти всех бойцов.

- Это не годится, - возразил я - Во-первых, вам не следует ехать в Урмию. По имеющимся у меня сведениям, правитель Урмии Иджлалульмульк всецело на стороне русских. Едва вы вступите в Урмию, как будете разоружены и переданы в руки царских агентов. Вам надо ехать в Салмас, а оттуда через Сарай перейти в Турцию в район Башкалэ. Что касается вашего намерения из-за недостатка средств оставить часть бойцов в Тавризе, то это совершенно недопустимо. Или вы должны покинуть город в полном составе или же всем до одного остаться здесь. Разрешение же финансового вопроса я беру на себя.

Едва был затронут вопрос о финансах, как большинство присутствующих сразу насторожилось. Эти люди больше, чем о собственной жизни, заботились о своих капиталах и немало перепугались от мысли, что я предложу развязать кошельки. Эти несчастные не знали, что через несколько дней все их имущество будет конфисковано Царским правительством, а сами они будут болтаться на виселицах.

Я поспешил рассеять их опасения.

- Принесите то, что было вам вручено, - сказал я, обращаясь к Мешади-Кязим-аге.

Мешади-Кязим-ага молча вышел. Присутствующие окидывали меня изумленными взглядами. Они и понятия не имели о том, что в распоряжении революционной организации имеются денежные суммы.

Не прошло и десяти минут, как Мешади-Кязим-ага принес и сдал Амир Хашемету две тысячи турецких лир и пять тысяч туманов серебром.

- Этой суммы пока достаточно, - сказал я - В нужный момент мы опять поддержим вас. Сохраните организацию в целости, вы еще должны будете вернуться в Иран. Царское правительство, поддерживающее иранскую контрреволюцию, само находится в процессе разложения. Счастливого пути! Иран никогда вас не забудет. Вы - герои Ирана. Передайте привет всем членам организации.

Мы стали прощаться. Целуясь со мной, Ибрагим-бек Джахангиров шепнул мне:

- Я прибыл сюда с целым отрядом, а возвращаюсь один. Среди жертв, принесенных мной иранской революции, покоится и мой юный брат Айдын-Паша.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Я не сознавал, куда иду. Заседание окончилось не так, как бы я того хотел; в эти решающие часы я не сумел найти общий язык с руководителями революции, которые сознательно бросились в объятия опасности; все это сильно потрясло меня и лишило душевного равновесия. Я шел, не зная куда и зачем.

Знакомые улицы, по которым я проходил много раз, представлялись мне теперь в совершенно ином свете.

Каждая ива напоминала виселицу, свисающая с водосточной трубы ледяная сосулька - меч палача, каждый выходящий на улицу дымоход повествовал о страшных эпопеях Востока.

Ужас сковывал меня. Его рождало сознание тяжелой ответственности, которая падала на меня.

Если бы я мог предвидеть, что в эти страшные часы руководители не захотят уйти из Тавриза, я не дал бы событиям так развернуться и принять характер широкого вооруженного выступления против царского правительства.

Вступив с незначительными силами в борьбу и рагромив царскую оккупационную армию, мы добились победы над врагами революции. И в этот момент руководители, изменив своему первоначальному решению, добровольна подставляли головы под топоры царских палачей. Этим они уничтожали плоды всей нашей борьбы, всех наших побед. Это налагало на нас тяжелую ответственность перед историей.

Уныло висевшие над воротами пестрые флаги не были знаком праздника. Обычно эти флаги появлялись над воротами служащих консульства, царских подданных или людей, которым покровительствовало царское правительство в наиболее опасные, в наиболее тревожные дни.

Глядя на флаги, я думал о том, что беззастенчиво обирать и грабить иранских крестьян и бедноту возможно только при содействии российской и английской империй.

Германских, австрийских и турецких флагов не было видно, они не пользовались тут авторитетом. Под покровительство этих государств и даже Америки становились лица, отвергнутые Россией и Англией.

"Английский флаг, русский флаг... Английский, русский...", - повторял я, проходя мимо ворот и считая флаги.

Вдруг, заметив над головой американский флаг, я сообразил, что стою у дома мисс Ганны.

Тяжело поднялся я на балкон. Мисс Ганна, не перестававшая ожидать моего возвращения, стояла у окна.

"Зачем я пришел сюда? - думал я, входя в комнату. - Больше четырех дней я не знал сна. Не потому ли я забыл об опасности показываться на улицах Тавриза и совершил такой долгий путь?"

- Слава Иисусу, - воскликнула мисс Ганна, крестясь. - Наконец-то ты вне опасности. Я больше не выпущу тебя отсюда. Царские палачи не разбирают виновных и невиновных. Кара ждет каждого тавризца. Чтоб запугать народ и получить возмездие, царские виселицы требуют жертв. Кто будут эти жертвы, неважно.

Сбросив пальто на руки служанки, я опустился в кресло. Хотя у Нины я успел умыться и почиститься, но все же я насквозь был пропитан запахом пороха и дыма.

Я слышал слова мисс Ганны, но они не доходили до моего сознания. Погрузившись в мягкое кресло, я еле переводил дыхание. От усталости я был близок к обмороку, дыхание мое готово было оборваться каждую минуту. Стенные часы, висевшие над моей головой, тикали словно где-то в отдалении.

Пробило два часа. Этот звон вернул меня к сознанию. Почувствовав прикосновение чего-то теплого ко лбу, я открыл глаза и встретил устремленный на меня улыбающийся взгляд мисс Ганы.

- Ты устал? - спросила она.

- Да, устал, очень устал. Переживания этих ужасных дней окончательно сломили меня.

- Тебя беспокоил и запах пороха и дыма, не так ли? - продолжала, все еще улыбаясь, мисс Ганна.

Без сомнения она догадывалась о моем участии в событиях.

- Так оно и должно быть, - продолжала она. - Это - твоя родина, и ты обязан защищать ее от всех, кто осмелился посягнуть на нее. Не хочешь ли ты принять ванну.

- О, да.

- Тогда встань! Служанка приготовила ванну. Постарайся преодолеть усталость, хотя она делает тебе честь.

- Совсем не то, что ты думаешь, - проговорил я, желая рассеять ее подозрения, и перешел в ванную.

Сидя в ванне, я услышал вдруг гул орудийного выстрела. Это несколько успокоило мою тревогу: значит Амир Хашемету удалось выбраться из города. Я сам поручил ему дать такой сигнал.

"Одной части удалось спастись, остальные погибнут", - подумал я.

Мне хотелось кричать, вопить. Я чувствовал на себе ответственность за эти человеческие жизни, и мне казалось, что утомленное мое тело ноет под тяжестью огромной горы.

"Куда идти? - думал я. - О чем говорить с мисс Ганной? Отправиться к Нине было бы куда лучше, но это было невозможно. Я вынужден был остаться в обществе мисс Ганны и снова слушать ее бесконечные признания".

Мы сидели за столом. Усталость постепенно проходила, и я начинал прислушиваться к словам девушки.

- Оказывается, у революционеров была целая организация, - говорила мисс Ганна. - Если бы не внутренние враги, они сумели бы разделаться с русскими войсками. Во время этих событий я пришла к заключению, что иранцы умеют организованно восставать, умеют объединяться.

- На это имеются серьезные причины. Иранцы не могут не воодушевляться при виде вооруженных восстаний, вспыхивающих в соседних с ними странах. Революционные выступления рабочих России против правительства царя не могли не оказать своего влияния на иранских трудящихся, которые многому научились у русских рабочих. Иранские революционеры изучили методы борьбы русских революционеров, и организованное Саттар-ханом движение было первым экзаменом. Этот экзамен был сдан на отлично. Борясь с внутренними врагами, Саттар-хан одновременно вел успешную борьбу с царским правительством, не давая ему возможности открыто вмешиваться в дела Ирана.

Пока я говорил все это, девушка, положив вилку, недоверчиво смотрела на меня, готовясь возражать.

- Дорогой друг, - сказала она, когда я кончил. - Я как и все американцы, против того, чтобы иранская революция была повторением русского революционного движения. Культурный уровень русских рабочих, их жизненные условия далеко не те, что в Иране, и даже нужды и запросы их различны. Русский рабочий кричит: "Долой самодержавие!", "Долой царизм!", иранский же крестьянин требует иного. Он не ведет войны против монархического строя и не добивается, подобно русским рабочим, установления диктатуры пролетариата. Он требует только лучшего падишаха. В то время, как русский рабочий с оружием в руках восстает против царизма, иранская беднота, иранские крестьяне умоляют падишаха лишь о милосердии.