По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

в Красной Армии служил, и оттуда его поперли за религиозные убеждения, как говорится. Я удивляюсь, как же это его раньше на руководящую должность не выдвинули? Он прирожденный руководитель-хозяйственник. Все у него получается. Хотя он и не пошел бы при советской власти… Он называет ее кровопийцей.

– А немецкую? – быстро спросила Анна, перешагивая лужу и оскальзываясь.

Илья подхватил ее за талию, мгновенно ощутив ладонями дивную тяжесть литого девичьего тела.

Какие странные обстоятельства, думал он, глядя на нее и вокруг и как бы не узнавая ничего и все узнавая до мельчайших подробностей. Этот солнечный ветер, синева небесная, голос Ани, недавняя беспощадная ругань отца, слезы сильно постаревшей матери превращались в яркий калейдоскоп, и в нем и находилось сознание Ильи, рассыпавшееся на мелкие частички. Он не мог сосредоточиться.

Каспля была родной и бесконечно чужой. И вон синеет и пламенеет озеро. Илья жадно всматривался в озерные дали, будто мог увидеть ту самую дальнюю деревню Горбуны, где жила когда-то – в прошлой древней жизни – добрая старушка Марта… Марта Берёста. Надо же, какое у нее было прозвище.

И сейчас она представилась ему и вправду берестяной какой-то, – вот живой березой над просторным озером. У корней ее чистейшая крыничка.

Может, и все происходящее – ее крыничка, очередная сказка про околдованное село, охваченное злыми чарами, да не только село, а уже, наверное, половина Руси.

Они пришли в дом Станислава Маркелыча. В кухне шумел самовар. Пахло жареной картошкой с луком. Пелагия Сергеевна хлопотала, накрывая на стол.

Илья озирался с любопытством.

– Илья, мой руки, – говорила Пелагия Сергеевна, – и садись… А Павел? – спрашивала она озабоченно. – Где же он?

Илья пожал плечами.

– Ну наверное, в церкви.

– Надо его позвать. И того видного полковника.

– Он не полковник, – возразил Илья. – Майор. Он, небось, в комендатуре. Там его и накормят, не беспокойтесь.

Пелагия Сергеевна прямо посмотрела на него и потуже затянула концы платка под подбородком.

– Илья, – сказала она со вздохом, – мое беспокойство… об Анечеке.

Илья кивнул.

– Я уже рассказал эту историю Хупелю.

– Да?! – воскликнула она, вскидывая брови и сияя серыми глазами. – Правда?

– Он обещал посодействовать. Уж через Фурмана нагонит страху на Лёвку… Хм, Лёвка… Надо же.

– Но я все-таки схожу до церкви, – сказала Пелагия Сергеевна и начала собираться.

– Мама! – воскликнула Анна, снимая с нее пальто. – Да хватит уже, а?!

В это время из комнаты донеслась чарующая музыка. Все остановились и замолчали.

– Ох, я не знаю… не знаю… – проговорила Пелагия Сергеевна, усаживаясь и сжимая ладонями виски, когда музыка умолкла. – Он же такой обходительный… И приехал.

Илья усмехнулся, цепляя вилкой жареную картошку с луком и отправляя ее в рот.

– У него свой интерес, тетя Пелагия, – проговорил, с хрустом жуя картошку. – А что это было?

– Музыкальные часы, – объяснила Анна.

– Варшавские? – тут же спросил Илья. – Как же, как же, все о них слышали, только единицы слышали их.

– А какой же у него интерес? – спросила Пелагия Сергеевна, тоже приступая к обеду и взглядывая на Илью.

– Архив. Вы же ему сказали, что часть уцелела?

Пелагия задумалась, дотрагиваясь до горбинки на носу, и вспомнила, что действительно в первое его появление рассказывала об этом:

– Точно. Но… ведь нашу библиотеку и все увез к себе Смароков.

– Так у него всё? – спросил Илья.

Пелагия Сергеевна кивнула.

– Значит, надо организовать перевозку к вам, – сказал Илья.

– Куда? Наш дом ведь занят, Илья, – напомнила Анна.

Он взглянул на нее, перевел глаза на Пелагию Сергеевну, хмыкнул.

– Ну тогда сюда… Если Маркелыч не против. Вообще у немцев тоже жилищный вопрос остро стоит. Они в Смоленске запросто выгоняют людей и сами заселяются. А куда тем деваться? Комендант требует, чтобы они отправлялись по деревням. Но кому они там нужны? Борис Георгиевич возражает, что это посылать людей на верную погибель.

– Комендант?

– Борис Георгиевич? Меньшагин, бургомистр. А комендант – немец. И знаете, что придумал Меньшагин? Только – никому ни-ни.

Пелагия Сергеевна и Анна кивнули.

– Пишет на домах: «Typhus». Тиф. Большими буквами. Немцы тифа как огня боятся и не лезут в дома.

– Меньшагин? – переспросила Пелагия Сергеевна. – Юрист?

– Адвокат. А вы откуда знаете?

– О нем Роман говорил. Он хотел, чтобы его защищал этот Меньшагин. Да не получилось. – Пелагия Сергеевна тяжело вздохнула. – Хотел, чтобы Меньшагин защищал его и… «Князя Серебряного». – Она покачала головой.

– Эта книга и так-то слишком свободолюбива. А уж ваш батюшка превратил ее в… в… – он помахал вилкой, подыскивая определение, – в обвинительный акт.

Пелагия Сергеевна испуганно на него посмотрела.

– Какой еще акт, о чем ты, Ильюша? Это было просто представление, – возразила она.

– Как сказать и посмотреть, Пелагия Сергеевна. А многоглазый Аргус наш именно так и смотрит: глаз-то много, а во всех одно и то же… Ненависть и подозрение. Ненависть и подозрение. Одно вытекает из другого. Толстой как будто зеркало подставил Сталину. «Князь Серебряный» и есть такое зеркало. – Илья помолчал. – Хотя… нет. Одного зеркала уже мало. Тут у нас целая уже зеркальная комната. Пытки и трупы умножены. Борис Георгиевич поведал об этих масштабах. И об этом так называемом правосудии. Иоанну Грозному такой кровавый пир и не снился.

– Ильюша, ты кушай… – напомнила Пелагия Сергеевна.

После слов о пире это прозвучало как-то глупо, но что уж, так часто и бывает, одно бездарно соседствует с другим, и поправить это невозможно.

Илья отложил вилку и, благодаря, встал.

Пелагия Сергеевна и Анна смотрели на него.

– Но ты же не пил еще чая, – сказала Пелагия Сергеевна.

– Некогда чаи распивать, – сказал Илья, – надо, действительно, организовать все…

– Нет, – решительно сказала Пелагия Сергеевна, тоже вставая и насильно усаживая Илью. – Выпей чаю. Десять минут ничего не решат.

– Ну ладно… – согласился Илья.

– Но как… как Пален этот оказался цел и невредим-то, а? Госпиталь ихний ведь разбомбили? – уходя к самовару у печки, спросила Пелагия. – Просто чудо какое-то… Я его как увидела… Матерь Божия.

– Просто подвернулась поздно вечером оказия, он и уехал, – объяснил чудо Илья.

Пелагия Сергеевна наполнила кружку, долила туда из заварочного чайника пахучей заварки и подала Илье. Вместо сластей были знаменитые яблоки фельдшера. Илья тут же звучно откусил от тугого сочного яблока.

– Как мед, – проговорил он, изумленно расматривая яблоко, и взялся за кружку.

– Илья, – подала голос Анна, задумчиво глядя на него, – а ты не знаешь, зачем они собрали в нашем доме стариков Тамарки, детей и остальных? Для чего?

Илья посмотрел на нее сквозь отуманенные стекла, отвернулся, снял очки, достал платок и протер стекла.

– Не знаю.

– Илья, – снова позвала его Анна