Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

Пустоту.

И то, как Тэйн даже не обернулся.

Хочет уйти? Что ж, пожалуйста.

Я станцую эту ночь без него.

Даже если каждый шаг даётся чуть тяжелее, чем прежде.

ТЭЙН

Музыка нарастает, барабаны гулко отбивают ритм, флейты переплетаются со смехом и огненным светом. Лето цепляется за ночь — тёплое, золотое, живое. Но я не чувствую ничего. Стою у края поляны, за границей света костра, и смотрю на неё.

Амару.

Она двигается так, будто ночь принадлежит ей. Кружится среди людей, щёки розовеют, глаза сияют. В этом платье, в отблесках пламени, она — сама свобода. Дикая, умная, неукрощённая. В ней огонь и ветер и ни к чему им цепи.

Она искала меня тогда, когда подумала, что проклятая леди Эвлин была у меня в покоях. Я знаю, как она смотрит на меня. Знаю, что стоит лишь сказать, что я чувствую…

Нет.

Нет!

Клянусь всеми богами, я должен держать себя в руках.

Теперь она танцует с Киераном. Потому что я сказал «нет». Почти сказал «да». Почти.

Но я не могу.

Вален появляется рядом, будто всегда стоял здесь, в тени. Он молчит, просто наблюдает за весельем, за огнём, за смехом, за тем, как легко люди прикасаются друг к другу. Руки за спиной, как всегда, когда он позволяет мне переварить тишину, о которой я не просил. Потом, слишком спокойно, говорит:

— Знаешь, ты мог бы просто сказать ей.

Всего одно предложение. Истина, от которой я бегу, брошенная прямо под ноги.

Я не отвечаю. Не сразу. Потому что отрицать это бесполезно. Не перед ним.

Это написано на мне. В каждом взгляде. В каждом разе, когда я ищу её глазами в толпе. В каждом «нет», что вырывается… и в боли, что приходит после.

— Всё не так просто, — говорю я наконец, напряжённым голосом.

Вален тихо хмыкает, спокойно, почти с усмешкой.

— Никогда не бывает просто. Но это не значит, что неправильно.

Я выдыхаю, отвожу взгляд от огня, от её силуэта, кружащегося в чужих руках.

Вален почти моего роста. Его серебристо-голубые глаза — ясные, внимательные, как всегда. Он со мной одиннадцать лет, как наставник, советник, солдат.

И, против всякой логики, друг.

— Я не могу рисковать миром, — говорю я.

Фраза звучит резко, окончательно. Но Вален не отступает.

— А если это не риск? — спрашивает он тихо. — А если вообще дело не в мире?

Я изучаю его взгляд. Он не может знать. Боги, он не должен.

Настоящую причину, по которой я не могу быть с ней.

Ту самую правду, что я похоронил так глубоко, что сам едва в неё верю. И чтобы скрыть это, я делаю то, что умею лучше всего — увожу разговор.

— Клянусь стихийными богами, ты вечно ходишь вокруг да около, — бормочу я.

Уголки губ Валена подрагивают, что-то между усмешкой и усталым вздохом.

— Только когда прямую дорогу упорно не замечают.

Я фыркаю.

— Превратился в упрямого осла, — бросаю я.

Но он не отступает:

— Она не просто Духорождённая, Тэйн. Она — человек. Как и ты.

— Это «как и ты» ко мне давно не относится, — усмехаюсь безрадостно.

Его взгляд становится острым, как лезвие.

— Нет, — тихо отвечает он. — Ты просто сам отказываешь себе в этом.

Он разворачивается медленно, с напускной небрежностью, и бросает мне взгляд, будто только что выиграл войну. А потом, под пляшущим светом костра, под одобрительные выкрики солдат, говорит громко:

— Лучше быть упрямым ослом, чем слепым дураком.

Его усмешка исчезает почти сразу, сменяясь той самой раздражающе-спокойной уверенностью, с которой он всегда наносит самые точные удары. Он отворачивается и уходит, растворяясь среди танцующих, словно только что не рассёк меня словами пополам.

А я стою, сжав кулаки, делая вид, что не чувствую, как больно попал он на этот раз.

Я не могу позволить себе чувствовать что-то к ней — к самой живой сути пророчества. Она — ключ к победе над Теневыми Силами, к концу этой бесконечной войны. А я — тот, кто должен вести её в самую гущу.

Если я поддамся этому, если подпущу её хоть на шаг ближе — это может стоить миру единственного шанса на спасение.

Киеран говорит что-то, и она смеётся звонко, искренне. И этот смех бьёт в самое сердце. Такой звук, о котором не знал, что скучаешь, пока не услышишь снова.

А потом она целует его.

Легко. Бездумно. На долю секунды. Но этого достаточно.

Я не шевелюсь, не морщусь. Но внутри всё рушится.

Так даже лучше. Так правильно.

Она не должна быть со мной по сотне причин. Не только из-за войны, не из-за долга. Если она приблизится… если я позволю себе это…

Я сам стану для неё угрозой. Гораздо страшнее пророчества. Гораздо опаснее самой войны.

Угрозой по имени «я».

Она отстраняется, всё ещё смеясь, а Киеран улыбается так, словно только что одержал победу. Словно хоть немного понимает, что значит держать в руках нечто настолько живое, ослепительное. И на мгновение они кажутся идеальными. Лёгкими. Свободными. Без теней на плечах. Без судьбы, тянущей к гибели.

Я убеждаю себя, что это ничего не значит. Что так даже правильнее. Но это ложь. И я знаю это. Потому что почувствовал. Этот укол чего-то подлинного. Живого.

Запретного.

Того, что всё ещё способно хотеть.

Я отворачиваюсь, пока эта часть не взяла верх. Пока не потянулся к тому, чего не могу себе позволить. Ухожу в темноту. Тихо, невидимо, позволяя свету костра угаснуть за спиной. Притворяясь, будто меня здесь никогда не было.

И притворство… единственное, что у меня всегда получалось лучше всего.

АМАРА

На следующий день солнце не щадит никого. И я проклинаю всё на свете.

Тренировки начинаются лишь к полудню. Редкая поблажка для тех, кто провёл ночь, напиваясь и танцуя, как безумец. Но стоит мне ступить на площадку, как гул в висках напоминает, сколько вина я влила в себя.

Мир слишком яркий. Слишком громкий. Каждое движение отзывается новой волной боли за глазами.

Лира, как всегда предусмотрительная, уже приготовила для меня настой из трав. Сама, разумеется, тоже успела им воспользоваться. Средство помогает, снимая остроту похмелья, но не уводит тяжесть из головы. И не смывает чувство неловкого стыда, свернувшегося где-то под рёбрами.

Я морщусь, потирая лоб, и замечаю, как остальные собираются на поле. Киеран перехватывает мой взгляд и подмигивает. Слишком бодрый для человека, который пил не меньше.