День цветения - Ярослава Кузнецова

— Зачем?

— Ну, вроде как с Сущими через него говорила, с богами с гиротскими, с духами, то есть. Те и сказали ей, мол, первая кровь пролилась. Бабка-то моя обрадовалась, давай руки потирать… Адван, сам знаешь, непривычный. Вот и ушел поскорее.

— Так ты что, сам при этом был?

— Не, бабка сказывала, — мальчик снова вздохнул:- Адван-то и не помнит, небось. Он вроде как не в себе был, Адван-то. А бабка моя потом мне говорит — Голос, мол, был. Голос Брата Огня. Вот такая моя бабка. А ты говоришь, господин, позвать ее.

Не нужно было спрашивать, я и так подозревал, что он может ответить, но — все-таки спросил:

— Она что, связана как-то с бывшими хозяевами, твоя бабка?

— Вроде как связана, — кивнул Летери, — Давно это было, я еще на свет не народился. Она вроде как из ближних, бабка, то ли из сам-ближних… Да и сын ее, мой, считай, дядька… От рук господ моих вроде как и погиб…

Зря я спросил. Ну, спросил — так получи, любезный. Но ведь, если эта самая "бабка" так печется о мести…

— Послушай, малыш, а она… ну, бабка твоя… — как же сформулировать поудачнее, — Как ты думаешь, она не может что-либо знать об убийце?

— Да не, — помотал головой Летери, — Она сказывала, сама б рада в очи ему взглянуть, наследнику крови то есть. Да только он от людей хоронится, а Сущие его ведут. Помогают, в смысле.

Да уж, в любом случае — к лучшему, что мы с Эрвелом не позвали к нашей Альсарене деревенскую знахарку. Мало ли, какое "лекарство" она могла преподнести больной… Больная, похоже, уже перебрала любых лекарств. Пахнет от нее, как от торбы странствующего лекаря. А может, нынешнее состояние Альсарены и вызвано как раз обилием принятых снадобий? Может, ей просто надо выспаться, и все пройдет само?..

Стуро Иргиаро по прозвищу Мотылек

— Я не умею убивать, Ирги. Я не способен на это, ты знаешь. И никогда не научусь.

— Тогда ищи того, кто сможет.

Я нашел его, Ирги. Он может. Он очень хорошо умеет это делать. Гораздо лучше, чем умел ты. Убийство не оставляет на нем следов. Руки запачканы — а глаза не видят, сердце не замечает.

Альса говорит — жизнь священна. Каждый, посягнувший на нее уродует душу свою несмываемым пятном. Надо прощать, говорит она. Прощение очищает. Выжигает грязь дотла.

Я не видел грязи, Ирги. Я видел только пламя. То самое, что жжет дотла. Меня это пугает больше всего. Я теряюсь. Где зло, где добро? Все вывернулось наизнанку. А потом еще раз наизнанку. Я посмотрел и подумал: вот здесь, где блекло и некрасиво и есть изнанка. Ан нет, оказалось — лицо, а то, что за лицо принимал, на самом деле — оборотная сторона…

Наверное, я кощунствую. Святотатствую. Не мне его судить. Не мне решать. Боги рассудят. Но сейчас… что мне делать, Ирги?

— Малыш, нельзя так. Ты ведь мужчина.

Прости, Ирги. Я обязан защищать того, кого люблю. Это долг мой и мое право. В первую очередь. А остальное… Боги рассудят. И его и меня.

Полчетверти, он сказал. Не знаю, может прошло и полчетверти, но мне казалось — полстолетия. Погасший костер еще дышал теплом, когда я скатился с вороха веток и утвердился на четвереньках. Добрался до стены, кое-как вскарабкался на ноги. Голова не кружилась, даже слабости я не чувствовал. Просто меня, такого сильного и здорового, запихнули в тело абсолютно постороннего аблиса, и у него, у тела, не было никакого желания слушаться приказов чужака.

Но договариваться с норовистым мешком костей было некогда. Я потрогал сквозь одежду пятипалый кинжал, сцепил зубы и выволокся наружу. В небе темь и мрак, но на востоке — нет, еще не посветлело, но уже сдвинулось с мертвой точки. Не рассвет, но предчувствие рассвета. Вторая четверть идет своим чередом. Но вот каких суток? Все тех же, или год спустя?

Не смог как следует разбежаться. Недостаточная скорость — в итоге грохнулся на ледяную дорожку, рассадил ладони, прорвал штаны на коленях.

Пропасть! Отец Ветер, мне уже сегодня достаточно не везло, помоги! Возьми на крыло сына своего, не отворачивайся! Я ведь все равно сделаю то, что должен. Ногами дойду, на локтях доползу. Ирги, скажи ему… замолви за меня словечко!

Еще раз. Разбег, толчок. Незримая ладонь подхватила, повлекла — выше, выше, к очистившемуся от снега, но беззвездному небу. Спасибо, Ветер. Спасибо, Ирги. Спасибо, отец мой и брат.

А вот память подвела. Плащ я забыл. Маленький Человек сказал: прикрой крылья плащом, чтобы людей не пугать. Капюшон на мне, а плаща я не взял, неудобно летать в плаще. Вернуться? Нет, нельзя возвращаться. Дурная примета, и вообще… Я принял решение. Это решение — выполню.

Плохо, Ирги. Я ведь оба плаща бросил в своей комнатке, и синий, яркий — твой подарок, и черный, что Альса привезла… Как же так — собирался в Каорен, а твой подарок, синий плащ, забыл. У меня и так мало памятных вещей осталось, а тут еще…

Но я вернулся. Вернулся вовремя. Чудом избежал несчастья. Зря я роптал на судьбу. Сегодня все-таки мой день.

От этой мысли, или еще от чего, но мне вдруг полегчало. Душа словно освободилась от гнета. И тело признало хозяина, стало послушным. Я разглядел внизу черный пятиугольник Треверргара и пошел на посадку.

Опустился я недалеко от дороги, в редком лесочке. Вылез из сугроба, отряхнулся. Громада замка возвышалась угрожающе. Я привык смотреть на него со стороны озера, или сверху, с высоты. Теперь же, в предрассветном мраке, он показался мне чужим, страшным. Тяжелые стены со скосами, квадратные башни, за стенами — еще стены, косые плоскости крыш, опять стены, еще крыши, флюгера, трубы, и над всем этим — самая высокая крыша-шпиль. Нигде — ни огонечка. Темный камень, пятна снега.

Они все там, внутри. За периметром стен, под заснеженными крышами, за слепыми окнами. Альса. Тот, Кто Вернется. Маленький Человек. Большой Человек. Редда. Ун.

Собаки, собаки. Почему я не думал о них, готовясь лететь в Каорен? Уговаривал Альсу, а о собаках не подумал. Она, между прочим, тоже о них не вспомнила. Невероятно заботливые из нас хозяева получились. Ах, Ирги, какой же я глупец! Я так стараюсь быть достойным тебя — и что в итоге?

— Эй! Кто идет?

Я остановился на мостике через замерзший ров. Человек увидел меня прежде, чем я смог его услышать. Тревожный невнятный гул человеческого жилья путал меня и смущал. Теперь я вычленил его присутствие из общего фона — надвратная башня, на самом верху, спрятался за зубцами. Кроме него там находился еще один… и еще несколько… смотрят на меня напряженно. Опасаются.

— Доброе утро! — крикнул я на лиранате, — я хочу… хотел бы… говорить. Сказать. Важное слово.

Шевеление, поспешные переговоры за зубчатым заслоном.