День начинается - Алексей Тимофеевич Черкасов

Нет, он ее не забыл. Помнил, но не задумывался над своим поступком. Чего уж там! Девушки не обходили его вниманием; он же парень всех мер! В двадцать семь стал кандидатом геологических наук; в двадцать девять – начальником отдела металлов геологоуправления!

А между тем авторитет Григория резко катился вниз. Многим не нравилось, что Григорий прямо говорил о недочетах в работе, решительно требовал, чтобы все целиком отдавались делу, как отдавался он сам, не терпел благодушия, самоуспокоенности. Гроза еще не разразилась, но собиралась. И кто знает, когда ударит гром? В это-то время Григорий невольно вспомнил Вареньку, которая умела подсказать нужное слово, а если надо было – бралась за лопату и рыла землю, как случилось в горах Ахтая.

«Она мне не простит. Никогда!» – мучила совесть.

В этот день, за несколько часов до драки с Чернявским и смерти Федора, от Варвары пришла телеграмма, что она выехала из Саратова. Но в телеграмме не было указано, с каким поездом. Две ночи Григорий провел на вокзале, встречая и провожая поезда с запада на восток, а Варвары Феофановны все не было…

2

…Он как-то сразу узнал ее в толпе пассажиров – знакомую до боли в сердце и, как всегда, необыкновенно красивую в потоке однообразных и скучных лиц, спешивших в ресторан вокзала, в буфет, к выходу на привокзальную площадь.

Это она, конечно, она!

Григорий задержался у проходных воротец, ведущих с перрона на площадь. Поток пассажиров, не втиснувшись в проходной коридорчик, остановился. Варенька шла рядом с военным моряком, кажется, капитаном второго ранга. Он нес чемодан, серую солдатскую шинель и еще какой-то сверток. В руках Вареньки была корзинка и цветы. Странно! Она же писала, что ее правая рука навсегда будто бы отслужила ей. И что она развивает левую и даже начала рисовать карандашом. А тут – в правой руке букетик живых цветов. Пышная чайная роза, георгины, табачки и еще какие-то пестрые, махровые цветы. Цветы она прижимала к груди. Кисть руки – в коричневой перчатке…

Она или не она? Может, он обознался? Нет, нет! Это ее усталые, не отдохнувшие глаза на исхудалом, переменившемся лице! Издали глаза казались темными под тенью черных ресниц, хотя Григорий знал, что глаза ее голубые, будто незабудки. На ней было темное шерстяное платье с белым воротничком, как у десятиклассницы. Волосы у ней не светлые, как у Юлии, а темноватые, с желтинкой. Моряк придерживал Вареньку под локоть, что особенно не понравилось Григорию.

Григорий хотел окликнуть ее, но услышал голос моряка:

– Что же вас никто не встречает?

– Я ведь не давала телеграммы.

– И еще говорите – здешняя и вас тут ждет кто-то особенный! Где же он, этот ожидающий, извините?

– Откуда же он может знать, что я приехала?

– Нет-нет, Варенька! Вы меня не переубедите. Сюда вы приехали впервые, честное слово. А не лучше ли продолжить дорогу до Владивостока, а? Поедемте! А? За полчаса я успею уладить с билетом, и мы поедем дальше.

– Нет-нет! Что мы задержались?

Кто-то ответил ей, что впереди у пассажира оказалось много вещей, и вот с него требуют доплаты, а он поднимает скандал.

– Варенька, прошу вас! Давайте вернемся, а? Никто вас тут не ждет, это совершенно ясно…

Григорий хотел кинуться вперед, но чей-то твердый локоть ударил его в живот, а потом его прижали к стене у проходных воротец, и он застрял.

Конечно, это она, Варенька! Как он мог сомневаться! Из миллиона женщин он узнал бы ее по глазам, по гордой посадке головы, по ее маленьким красивым ладоням с гибкими музыкальными пальцами; зажмуря глаза, он нащупал бы пальцами коричневую родинку, похожую на зерно вики, прикипевшую на ее тугой красивой шее. Он бы узнал ее по мягкому, тихому, как лесной шум, ласковому голосу…

Тяжелое, когтистое чувство ревности заворочалось в сердце Григория и, ворча, притихло.

Поток людей вынес Григория на площадь. Варенька с моряком отошли в сторону от кассы пригородного сообщения и там остановились.

Григорий выкуривал папиросу за папиросой. Ноги его отяжелели, а в груди образовалась какая-то накипь, от которой он не знал, как избавиться. Почему он сразу не подошел к Варваре, как только увидел ее? И что за моряк провожает ее? Откуда он взялся? А правая рука у нее и в самом деле неподвижная. Григорий не видел, чтобы она спустила руку ниже или подняла выше.

– Куда я с вами? Зачем? Ах, глупости! – звенел голос Вареньки. – Вы, конечно, шутите, Миша. Зачем я туда поеду? Вы на корабль, а я – на якорь, что ли? Все шутите!

Нет, моряк не шутит. Он влюблен в нее! Да, да! Григорий слышал, как капитан второго ранга сказал, что он влюбился в Вареньку и даже не представляет себе жизни без нее…

– Не говорите, Миша, глупости, – ответила Варенька, смеясь. И смех-то у ней был особенный, какой-то мягкий, детский. – Не верите, что у меня есть друг жизни? Есть, есть! Самый взаправдашний, не придуманный. Я потому и волнуюсь, что не представляю, как встречусь с ним. У меня же такой характер, знаете! Уехала вот, просто убежала, а сейчас вернулась. Не представляю, если бы он был здесь…

Григория будто кто-то толкнул в спину. Отошел потихоньку в сторону, и тогда уже, несносно краснея, будто случайно увидел Вареньку, вскрикнул, направляясь к ней:

– Варя? Ну конечно! Как же ты, а? Хоть бы телеграмму дала! Я уже вторые сутки встречаю и провожаю поезда с запада.

Варенька сперва побледнела, растерялась, не в силах вымолвить слово, потом сильно покраснела, невольно подавшись вперед.

– Гриша! – вскрикнула она, и в это же мгновение цепкие, сильные руки Григория схватили ее в свои объятья, сжимая ей плечи, жарко дохнув прямо в лицо, он целовал ее в губы, в щеку, куда попало, и она не сопротивлялась, а с готовностью прижималась к нему, мелко вздрагивая всем телом, запрокидывала голову к спине, глядела прямо в лицо Григория, смигивая с черных ресниц росинки слез. И глаза ее – голубые, необыкновенно светлые и сияющие, без слов говорили о счастье, о любви и еще о чем-то большом и важном.

Все это подействовало на провожающего моряка с убедительностью ружейного выстрела. Так и не простившись с Варенькой и даже не дождавшись, когда она вспомнит о нем, моряк потихоньку ушел к себе в вагон, но никуда не ушел от странного чувства чего-то безвозвратно потерянного, которое родилось в нем в тот момент, когда к Вареньке подошел сухопарый молодой человек в кожаной