Начало Века Разума. История европейской цивилизации во времена Шекспира, Бэкона, Монтеня, Рембрандта, Галилея и Декарта: 1558—1648 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

морщился, читая строгие замечания некоторых критиков о том, что его рифмы слишком часты, его любовные сцены слишком чувственны, его мусульмане слишком восхитительны, его героини слишком часто похожи на мужчин. Но остальная Италия приветствовала его как возрожденного Вергилия, и раздавались голоса, требующие лучшего отношения к пострадавшему поэту. Однако те, кто навещал его, видели, что он нуждается в тщательном надзоре, и Альфонсо вел дело так внимательно, как только можно было ожидать от человека, часто обиженного и занятого государственными делами.

Состояние поэта улучшилось. В июле 1586 года Винченцо Гонзага, наследник герцогства Мантуя, добился его освобождения, пообещав заботиться о нем. В течение месяца Тассо жил в Мантуе, затем уехал из нее в Бергамо, Модену, Болонью, Лорето, Рим, продавая свои стихи и дифирамбы всем желающим. В Риме его приняли хорошо, но вскоре он снова уехал в Сиену, во Флоренцию, снова в Мантую, в Неаполь, где с ним подружился маркиз Мансо, и снова в Рим, где кардиналы Чинцио и Альдобрандино поселили его в своих комнатах в Ватикане (1594). Он хотел вернуться в Феррару, чтобы умереть там; Альфонсо отказал ему в этом. Папа Климент VIII назначил ему пенсию и планировал короновать его как поэта-лауреата. Но в апреле 1595 года измученного поэта, старого и немощного в пятьдесят один год, пришлось перевезти в монастырь Сан-Онофрио в Риме для лучшего присмотра. Там, после очередной вспышки страсти, он умер (25 апреля), пробормотав: "In manus tuas, Domine". Лавровый венок, до которого он так и не дожил, был возложен на его тело. Тело несли в процессии к собору Святого Петра и обратно, за ним следовал папский двор, знатные и ученые Рима; его похоронили в монастырской церкви и снабдили простой эпитафией: Hic jacet Torquatus Tassus. Келья, которую он занимал, стала целью паломничества, как это происходит и сегодня.

VIII. ПРИХОД БАРОККО: I550-1648 ГГ.

Классическое искусство - Парфенон и его фриз, скульптуры Мирона и Поликлита, римский форум, "Энеида", ватиканские станцы Рафаэля, фигуры Микеланджело из капеллы Медичи - было сведением хаоса к порядку, многообразия к единству, движения к стабильности, чувства к мысли, безразличного к значительному, сложного и непонятного к простому и ясному; это была материя, выкованная в форму. Но даже совершенство меркнет, когда оно долго сохраняется. Изменения необходимы для жизни, ощущений и мысли; захватывающая новизна может казаться прекрасной в силу самой своей новизны, пока забытое старое не вернется на колесо времени и не будет воспринято как молодое и новое. Так Ренессанс изгнал готику из Италии как варварство, пока художники и меценаты, раздраженные красивыми пропорциями и судорожной симметрией и смеющиеся, как соборные горгульи, над классическими колоннами, архитравами и фронтонами, не вернули готический дух в буйных неровностях и изысках барокко.V

Классическое искусство стремилось выявить объективное, безличное, совершенное; барокко позволило индивидуальному художнику, даже его мимолетному юмору, найти воплощение в работах, представляющих не столько реалистично изображенный предмет (как в голландской живописи), сколько впечатление или чувство, объективированное через частично воображаемые формы. Так, удлинения Эль Греко были не испанскими мужчинами, а его собственными воспоминаниями или настроениями; нежные Мадонны Мурильо и Гвидо Рени были не измученными матерями, которых они знали, а образцовым благочестием, которое их попросили изобразить. Более того, Италия, испытавшая сейсмические потрясения Реформации, взбудораженная Лойолой, Терезой, Ксаверием и Карлом Борромео, - эта Италия после Лютера больше не могла покоиться в спокойном, гордом мире классического идеала. Она вновь подтвердила свою веру, вызывающе выставила свои символы, украсила свои святыни и влила в искусство новую теплоту цвета и чувственности, свежее разнообразие и неисчислимую свободу структуры и движения, освободившись от классических правил, сдержанности и линии. Искусство стало выражением чувства через орнамент, а не сжатием мысли в форму.

Архитектура больше не была греческой математикой или римской инженерией, это была музыка, иногда опера, как в парижской Опере. Проектировщики и строители перешли от стабильности к плавности и ритму; они отказались от статичной симметрии в пользу намеренного дисбаланса и разобщенности; они привольно вырезали или скручивали колонны и архитравы; они устали от простых поверхностей и тяжелых масс; они прерывали карнизы, разбивали фронтоны на две части и разбрасывали скульптуру на каждом шагу. Сами скульпторы устали от идеальных конечностей, неподвижных черт, жесткой фронтальной позы; они помещали свои фигуры в неожиданные позы, приглашая глаз к разнообразным взглядам; они привносили в скульптуру эффекты живописи, высекая свет и тень в камне, движение в теле, мысль и чувство в лице. Живописцы оставили чистые линии, ясный свет и безобидную безмятежность Перуджино, Корреджо и Рафаэлю; они купали мир в красках, как Рубенс, оттеняли его мистицизмом, как Рембрандт, пробуждали в нем чувственность, как Рени, или тревожили его страданием и экстазом, как Эль Греко. Деревообработчики украшали мебель, металлисты превращали свой материал в причудливые или юмористические формы. Когда в 1568 году иезуиты поручили Виньоле разработать проект своей церкви Il Gesù в Риме, они решили, что в ней должны быть собраны все искусства в изобилии колонн, статуй, картин, и драгоценных металлов, предназначенных не для иллюстрации геометрии, а для вдохновения и облучения веры.

Поскольку в искусстве Италия по-прежнему лидировала в Европе, новый стиль орнамента, чувств и экспрессии проник не только в католическую Испанию, Фландрию и Францию, но даже в протестантскую Германию, где он достиг самых ярких форм. Литература ощутила влияние барокко в экстравагантной игре слов Марини, Гонгоры и Лили, в высокопарном языке Шекспира, в "Докторе Фаустусе" Марлоу и "Фаусте" Гете. Опера - это музыка в стиле барокко. Новый стиль не одержал общей победы. Голландцы предпочитали спокойный реализм возбуждению барокко. Веласкес в лучших своих проявлениях был классиком или реалистом, а Сервантес, прожив романтическую жизнь, написал "Дон Кихота" с классическим спокойствием и невозмутимостью. Корнель, Расин и Пуссен были преданными классиками. Но всегда ли классика была классикой? Может ли что-то быть более барочным, чем уродливая борьба Лаокоона? История улыбается всем попыткам втиснуть ее течение в теоретические схемы или логические канавки; она играет в хаос с нашими обобщениями, нарушает все наши правила. История - это барокко.

Один мощный фактор оставался неизменным в итальянском искусстве: церковь по-прежнему была самым активным и формирующим покровителем. Конечно, были и другие покровители и влияния: княжеские дома и культурные кардиналы строили частные дворцы, а в орнаменте использовали некоторые языческие темы; так, Одоардо Фарнезе попросил Карраччи написать для него "Триумф Вакха" и "Правило любви". Но Трентский собор и последовавшая за ним католическая Реформация задали более жесткий тон; обнаженная натура ушла из итальянского искусства, а благочестивые сюжеты