Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

Поля вокруг Мильска были прорезаны дорогами, укатанными колесами. По ним, как муравьи, двигались люди: крестьяне с гружеными сеном телегами, погонщики с небольшими стадами коров, какие-то странники в поношенной, пыльной одежде с посохами.

Я влился в этот медленный, шумный поток, стараясь идти не слишком быстро, чтобы не выделяться, и не слишком медленно, чтобы не казаться бродягой. Одежда на мне была все та же, деревенская. Простая, грубая льняная рубаха с потертыми завязками и штаны из такой же ткани, теперь еще более потрепанные неделями в лесу, но чистые — я выстирал их в ледяном ручье и высушил на ветру.

На вид я был просто худощавым парнем с необычно седыми для его возраста волосами. Ничего особенного. Один из сотни таких же.

Стены города выросли передо мной внезапно — огромные, темные от времени, дождей и копоти, они стояли, перегораживая горизонт. Дерево, из которого они были сбиты, выглядело старым, просмоленным, выше трех деревенских изб, поставленных друг на друга.

Наверху, за частоколом из заостренных концов бревен, виднелись редкие фигуры часовых в темных плащах. Главные ворота — массивные створы из дубовых плах, окованных черным железом, — были распахнуты настежь, впуская и выпуская нескончаемый поток.

Я подошел к воротам ближе и увидел, что просто так не пройдешь. Тут даже днем стояли стражники в полном снаряжении. Их было четверо: двое по бокам от проема, с длинными копьями, поставленными на землю, и двое прямо у входа, в потертых кожаных нагрудниках, с короткими мечами на поясах.

Перед ними вилась небольшая очередь из подвод и пеших людей, забившая все пространство между грязными стенами прилепившихся к городской стене лачуг.

Я пристроился в хвост, стараясь не выказывать нетерпения. Один из стражников у входа, коренастый мужчина с обветренным лицом и седыми щетинистыми бровями, время от времени протягивал руку и что-то требовал у входящих.

Он проверял не всех подряд, а как будто по настроению. Бедняков в заплатанной одежде, вроде меня, чаще всего просто осматривал с ног до головы — задерживал взгляд на лице, на руках, на обуви — и пропускал. К купцам с телегами придирался дольше, выясняя груз, сверяясь со списками.

Я сразу понял принцип… Нужно было не суетиться, не отводить взгляд, но и не пялиться на стражу. Вести себя как все. Как человек, которому тут делать нечего особенно, но и скрывать нечего.

Очередь двигалась медленно, рывками. Передо мной мужик с пустой тележкой долго что-то доказывал про больную жену, пока стражник не рявкнул на него, и тот, понурившись, сунул в его руку две монеты.

Я чувствовал, как под грубой рубахой начинает липнуть к спине пот. Кошелек Фаи лежал у меня за пазухой, рядом с книжечкой, и казался раскаленным камнем.

Я заранее отсчитал в карман пятьдесят медных копеек — мелкой, потертой монетой, какие мог иметь при себе простой паренек, отправляющийся в город на поденщину. Остальные девять с полтиной рублей лежали глубже, в потайном кармашке у пояса.

Вот и моя очередь. Передо мной пропустили старуху с корзиной. Ту даже не остановили — махнули рукой, и она, кряхтя, поплелась внутрь. Я сделал шаг вперед, поставил ногу на выщербленный порог арки.

Коренастый стражник уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, привыкшим быстро оценивать и разделять людей на тех, кто важен, и всякий мусор.

Я, в своих поношенных, перешитых из дядиной одежды штанах, в простой холщовой рубахе, с седыми не по годам волосами, явно попал во вторую категорию.

— Цель визита? — бросил он отрывисто.

Даже не как вопрос, а как формальность, обязательную к озвучиванию.

— Работу ищу, — ответил я ровно. Смотрел чуть ниже его глаз, на переносицу. И тут же, не дожидаясь следующих вопросов — а они могли быть любыми: «Откуда?», «Чем докажешь?», «Кто поручится?», — вытащил из кармана зажатую в ладони горсть медяков. — Взнос.

Я протянул руку, раскрыл ладонь. Монеты, потертые и тусклые, лежали на ней, слипшиеся от пота. Стражник мельком глянул на них, потом снова на меня. В его маленьких, глубоко посаженных глазах промелькнуло пренебрежение.

Он быстрым, отработанным движением сгреб монеты с моей ладони, бросил медь в висевший у пояса кожаный мешок.

— Валяй, — махнул рукой, переводя взгляд уже на следующего в очереди, погонщика с парой тощих, блеющих коз.

Я кивнул, не говоря ни слова больше, и шагнул вперед, в арку ворот. Каменная кладка стен здесь была холодной даже в летний день, приятно меня охладив.

Шум города впереди нарастал с каждым шагом — гул голосов, скрип телег, лай собак. Еще пара шагов, и я буду внутри. Спина начала понемногу расслабляться.

— Эй ты!

Голос прозвучал сзади, резкий и властный, прорезав общий гам. Внутри все сжалось в один ледяной, тяжелый комок. Сердце гулко ударило раз, другой, будто пыталось вырваться из груди.

Я медленно, стараясь не выдавать паники, обернулся. Взгляд сразу же нашел того коренастого стражника.

Но тот смотрел не на меня. Он смотрел поверх моего плеча, на погонщика с козами, который уже начал было проходить, поторапливая животных прутиком.

— Ты, бородатый! Документы на скот где?

Облегчение ударило по ногам, кровь с гулом прилила к голове.

Я быстро, пока стражник был занят нарушителем, развернулся и сделал последние широкие шаги, выходя из тени арки на солнечную, оглушительно шумную улицу Мильска.

Деревня с ее тишиной, запахом навоза и дыма из труб осталась где-то за спиной. В другом мире, за толстыми стенами. Здесь мир был другим.

Дома вставали по обеим сторонам, тесня друг друга, будто борясь за место под солнцем. Не одноэтажные срубы с огородами, а каменные и деревянные двух- и трехэтажные громады с островерхими крышами, покрытыми темной черепицей или дранкой.

Из некоторых окон свешивались на длинных шестах выцветшие, потрескавшиеся вывески с едва угадываемыми рисунками сапога, кренделя или подковы, или сохнущее белье, добавлявшее свои пятна к пестроте улицы.

Сами улицы извивались, пересекались, образовывали внезапные площади с колодцами и тупики, упирающиеся в глухие заборы. Я шел, и каждый новый поворот открывал другую картину — еще более шумную и странную.

Мимо меня проехала угловатая, неуклюжая повозка на массивных деревянных колесах с железными ободами, вот только лошадей в упряжке не было. Повозка катилась сама. Таких тут было немного — может, одна на каждую улицу, — и двигались они не быстрее торопливого шага, но их скрипящий, ритмичный стук