Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

— Садись. Не мешайся под ногами.

Через минуту, вытерев руки о фартук, он поставил на стол передо мной большую, жестяную, помятую по краям миску. В ней густо, почти как каша, плавали куски желтой картошки, оранжевой моркови, прозрачного лука и — самое главное — темные, хрустящие, ароматные шкварки.

Запах был таким концентрированным, мясным и жирным, что у меня рефлекторно свело скулы и заурчало в животе. Рядом шлепнулась на дерево толстая половинка ржаного, еще теплого хлеба с хрустящей, подрумяненной коркой.

Я не стал церемониться, ждать приглашения или есть медленно, изображая воспитанность. Взял ложку, лежащую рядом, и начал уплетать суп за обе щеки. Он был простым, жирным, невероятно сытным и столь же невероятно вкусным. Каждый кусок хлеба, обмакнутый в густой, мутноватый бульон, казался лучшей, самой желанной едой в жизни.

Я съел все до последней крошки хлеба, выскреб миску ложкой досуха и только тогда откинулся на спинку табурета, чувствуя, как по телу разливается блаженная, тяжелая, успокаивающая теплота, а мышцы наливаются приятной усталостью.

Повар, наблюдавший за мной краем глаза, пока чистил картошку в ведро, фыркнул, но в его фырканье не было злобы или презрения — скорее снисходительное понимание.

— На, — он поставил рядом на стол глиняную, потрескавшуюся чашку с дымящимся коричневатым отваром, — запей. Отвар с мятой. Для пищеварения.

Я поблагодарил коротким кивком и взял чашку, обхватив ее ладонями. Обжигающий отвар горчил, пах мятой, ромашкой и чем-то еще — терпким, лесным. Я пил его медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие, давая желудку привыкнуть к неожиданной обильной пище.

Сидел в своем углу, отгороженный от основного кухонного хаоса грудой мешков, наблюдая, как в трактире кипит вечерняя работа — разносят заказы, моют посуду в огромном тазу, подкидывают дрова в пышущую жаром печь.

Именно тогда, когда я допивал последний глоток остывшего отвара, ко мне подошел не повар, а другой человек — постарше, лет пятидесяти, в чистой, но простой льняной рубахе, подпоясанной узким кожаным ремнем. У него было внимательное, умное, усталое лицо человека, который все считает и все помнит.

— Работу сделал?

— Да, — я поставил пустую чашку на стол. — Чурбаков больше нет. Щепа для растопки в последней корзине.

— Быстро, — констатировал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — И аккуратно, я поглядел. Дров хватит дня на два, а то и три, если экономно.

Он помолчал, изучая меня взглядом.

— Работа здесь, в таком заведении, всегда есть. Дрова, воду из колодца носить, уборка во дворе, подмога на кухне — овощи чистить, посуду мыть. Если хочешь, можешь остаться. На постоянке. Кормить будем два раза — днем и вечером. И ночевать дадим. Без оплаты деньгами, конечно. Это как бы за кров и харчи. Но зато крыша над головой и живот полный.

Я посмотрел на его серьезное лицо. Предложение было более чем справедливым, даже щедрым для бродяги с улицы. Но мне нужно было время. Для поисков детдома. И практики Крови Духа, для которой требовались уединение и силы.

— Согласен, — сказал я твердо. — Но с одним условием. Выполню все, что на день положено: дрова, вода, уборка. А после — я свободен, лишних дел не задаете. Мне нужно… свои дела иногда делать. В городе.

Управляющий скосил глаза, подумал секунду, постучав пальцами по столу.

— Ладно, — наконец сказал он. — Договорились. Делаешь свою норму — иди куда хочешь. Но чтобы все делал день в день, не откладывая.

— Сделаю, — подтвердил без колебаний.

— Пойдем, покажу, где тебе спать.

Управляющий провел меня в небольшую одноэтажную пристройку к основному зданию, похожую на сарай для хранения. Он отодвинул деревянную задвижку, толкнул низкую дверь, и мы вошли внутрь.

Свет от его масляной лампы выхватывал из темноты вдоль стен деревянные ящики, доверху наполненные морковью и картофелем, грубые мешки с крупой, прислоненные друг к другу, и связки лука, подвешенные на веревках к потолочным балкам, как какие-то странные сухие букеты.

В дальнем углу, где доски пола были посуше и не было видно плесени, прямо на полу уже лежал набитый соломой матрас в грубом холщовом чехле, а сверху — сложенное вдвое грубое, но чистое, серое одеяло из овечьей шерсти.

— Вот твое место, — сказал управляющий, кивнув на матрас. — Окна нет, но щели между досками есть — не задохнешься. Дверь изнутри на задвижку, но, кроме ночи, не запирай, чтобы повара ходили за продуктами. Утром выдам тебе задания. Понял?

— Понял, — ответил я, бросая оценивающий взгляд на свое новое временное жилище.

Привередничать, сравнивать с деревенской избой или даже с сеновалом, не в моих правилах.

Здесь была крыша над головой, сухо, и, самое главное, никто не лез с вопросами, не орал по утрам, не требовал невозможного. Для моих планов — найти документы и убраться из города подальше от Топтыгиных — этого должно хватить с избытком.

До ночи я выполнил еще несколько поручений. Перетащил три тяжелых, отсыревших мешка с мукой из кладовой в углу сарая на кухню, вычистил остывшую, колкую золу и угли из печи в жестяное ведро, подмел двор, сгреб мусор и остатки щепы в кучу у забора. Работа была несложной, монотонной, почти медитативной.

За это я получил ужин — большую, дымящуюся порцию густой пшенной каши с обжаренным до черноты луком и небольшим, но толстым кусочком соленого сала на краю миски. Съел быстро, стоя у стойки, и поблагодарил повара коротким кивком. Он на этот раз лишь хмыкнул в ответ, не глядя, а я отправился в свою каморку.

Задвинул задвижку изнутри, скинул сапоги, поставив их у порога, и лег на матрас, укрывшись одеялом. Солома под холстом хрустела, пахла сеном и пылью. Я лежал в полной темноте, слушая тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доски и далеким, невнятным гулом города. Вскоре усталость от дня, от напряжения, от новой обстановки навалилась разом, и я почти мгновенно провалился в сон — глубокий, без сновидений.

Проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами в деревне, когда приходилось вставать раньше всех. В трактире было тихо и пусто, только слышалось тяжелое, раскатистое похрапывание откуда-то сверху, вероятно. Заведение, работавшее до поздней ночи, теперь отсыпалось, набираясь сил перед дневной суетой.

Я осторожно поднялся, натянул сапоги, надел куртку и вышел во двор, стараясь не скрипеть дверью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в холодные сиреневые и розовые тона.

Воздух обжигал легкие после спертой, затхлой атмосферы каморки. Я нашел относительно ровное, утоптанное место между аккуратной