Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

Он сидел у тела матери и издавал тот самый тонкий, раздирающий душу звук, каким оплакивают потерю. Его пушистый хвост был плотно поджат между задних лап.

Обернувшись полностью, чтобы позвать его снова, я вдруг понял, что не могу. У меня не было для него имени. Все эти недели, все эти дни он был просто «волчонок». «Он».

А теперь… теперь ему нужно свое имя. Что-то отдельное, настоящее. Знак того, что он больше не часть ее, а сам по себе, но со мной.

Я подумал секунду.

— Вирр, — сказал вслух. Имя родилось само собой, твердое, короткое и резкое. — Вирр, пошли. Время уходить.

Волчонок — Вирр — мгновенно прекратил скулить, будто кто-то выключил звук внутри него. Поднял голову, и его яркие янтарные глаза уставились прямо на меня. В них не было ни тоски, ни вопроса, только безоговорочное внимание.

Потом он развернулся, понурил голову, лизнул нос матери на прощанье, уверенной и легкой рысцой, подбежал ко мне, потеревшись о ногу. Я наклонился, потрепал его за основанием уха, почувствовав под пальцами густую, упругую шерсть и мощные мускулы челюсти.

И мы пошли. Вдвоем. Оставив логово, пепел прошлого и груду белых костей позади, мы выбрались из темного оврага и ушли в серый, влажный предрассветный лес.

Глава 11

Две недели ушли на медленное, осторожное продвижение к Мильску и на то, чтобы научить Вирра охотиться по-настоящему. Не то чтобы он совсем не умел: врожденные инстинкты в нем бушевали сильнее, чем в любом лесном звере. Но он был все еще щенком, пусть и размером уже с крупную дворовую собаку, и ему катастрофически не хватало терпения и дисциплины.

Первые несколько дней просто брал его с собой, выслеживая зайца-беляка в уцелевших после пожара чащобах или проворного кронта у ручья. Вирр носился вокруг, шуршал листвой, громко сопел и пугал добычу еще до того, как я мог сделать бросок камня.

А когда я наконец добывал зверька, он с рычанием и жадностью набрасывался на еще теплую, дымящуюся плоть, отрывая куски и заглатывая их почти целиком.

Он учился, впрочем, с пугающей скоростью. Уже через несколько дней неудач волчонок усвоил первый урок: понял, что нужно замирать, припав к земле, и не издавать ни звука, когда я замираю.

Его ум был острее, чем у любого обычного животного. Он не просто слепо следовал инстинкту, а наблюдал, делал выводы, пробовал.

Свою кровь я больше не давал ему ни в каком виде. Первые дни после того, как мы покинули логово, он капризничал. Подходил, тыкался холодным носом в давно зажившее запястье, издавал тонкий, требовательный скулеж, а потом, когда понимал, что ничего не получит, начинал глухо рычать, скаля мелкие, острые зубы.

Один раз, когда я отвернулся, разделывая кронта, он даже щелкнул зубами в воздухе в сантиметре от моей руки. Я тут же, не думая, схватил его за складку кожи на холке, прижал всем весом к земле и придержал там.

Он вырывался, упираясь мощными лапами, рычал уже по-настоящему, но сила моей хватки была ему не по зубам. Мы так лежали минуту, может, две, пока его тело не обмякло и сопротивление не сменилось покорностью. Я отпустил его, несильно шлепнув по крупу.

— Нет, — сказал твердо, глядя ему прямо в глаза. — Хватит. Больше — никогда.

Он отполз, сел поодаль и долго тяжело дышал, не сводя с меня взгляда. Больше попыток укусить, даже в игре, не было. Он смирился. Хоть и пару дней после этого смотрел на меня с немой, глубокой обидой в своих умных янтарных глазах, но подходил, когда звал, и ел предложенное мясо без капризов.

Когда на горизонте за последними холмами показались сначала жирные полосы дыма от множества печей, а потом и смутные, серые очертания высоких деревянных стен Мильска, я принял решение, которое зрело во мне последние дни. В город Вирра брать нельзя.

Он уже выглядел не просто крупной собакой, а кем-то по-настоящему диким. Он бы привлекал взгляды, о нем бы спрашивали, его бы боялись или, что хуже, захотели бы заполучить — для охраны, для травли, для каких-то своих целей.

Мне сейчас нужно было раствориться, стать серой, незаметной мышью в толпе. К тому же я не знал, что именно ждет за этими воротами — патрули мундиров, случайная встреча с Федей, просто незнакомая, враждебная среда. Тащить его в потенциальную ловушку, где я мог оказаться беспомощным, было бы чистым эгоизмом и предательством по отношению к нему.

Мы остановились в последней рощице перед открытыми, возделанными полями, окружавшими город. Я сел на корточки перед Вирром, чтобы быть с ним на одном уровне. Он тут же подошел и уткнулся лбом мне в колено, ожидая ласки.

— Слушай, — сказал ему тихо, положив руку на круп. — Ты останешься здесь. В этом лесу. Будешь ждать. Понял?

Волчонок наклонил голову набок, его треугольные уши настороженно подергивались, ловя каждый звук моего голоса. Он понял слово «ждать» из предыдущих тренировок. Но этого мало.

Мне нужно было, чтобы он не только ждал пассивно, но и мог найти меня, если что-то пойдет не так: если мне придется бежать или если не смогу вернуться к этому месту.

Мы потратили целый последний день на эту тренировку. Я уходил в чащу, прятался за валунами или забирался на невысокие сосны, а потом издавал особый, резкий, пронзительный свист — через два пальца, прижатых к зубам, как меня когда-то, давным-давно, научил дед Сима.

Вирр, с его невероятно острым, как у любого Зверя, слухом, находил меня почти мгновенно, прибегая сквозь кусты вихрем черной шерсти и радостно тычась мордой в грудь. Потом я усложнял задачу — уходил дальше: на полкилометра, на километр, больше, и свистел, подзывая его, оттуда.

Он терялся пару раз, но всегда в конце концов прибегал, запыхавшийся, с высунутым языком, и тыкался мокрым носом в мою ладонь, как бы говоря: «Вот я, я справился». К концу дня он четко уяснил: этот конкретный свист значит, что я его зову. И он должен прийти.

Наступило утро, когда пора было идти. Я оставил Вирру последнюю свежую тушку крупного кронта — на два дня пропитания, не больше.

— Жди здесь, — повторил, глядя ему прямо в глаза. — Я вернусь. Или позову. Свистом. Запомнил?

Он стоял неподвижно, глядя на меня, его пушистый хвост был опущен. Он не скулил, не пытался идти следом. Просто смотрел.

Его золотистые