Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Я покачала головой и пожала плечами в ответ. Я стояла, глядя вслед вопящим детям, пока они не обогнули угол садовой стены. Как только они скрылись из виду, я повернулась к собаке и спрятала лицо в её мех. Я не плакала. Но я качалась и крепко прижималась к ней. Она стояла твердо, только повернула голову, скуля и нюхая моё ухо.

— Позаботься о ней, Дейзи.

Голос Лин был глубоким, и, возможно, между ним и собакой произошло что-то большее, чем я услышала. Я знала только, что она была теплой, безопасной и, казалось, не имеет никакого желания избавиться от моих отчаянных объятий.

Когда наконец я подняла голову, Лин уже ушел. Я никогда не узнаю, что он делал после этой стычки. Я ещё раз обняла Дейзи, а она облизала мне руку. Потом, поняв, что больше не нужна мне, она побежала искать хозяина. А я пошла к дому и поднялась в свою комнату. Я думала о том, что сделала. Никто из детей не посмеет рассказать об этом своим родителям: им придется объяснять, почему я сказала то, что сказала. Пастух Лин, решила я, тоже не никому расскажет. Откуда я знала? Он предупредил меня и посоветовал завести собаку. Он надеялся, что я справлюсь сама. И я справлюсь.

Я обдумала его совет о собаке. Нет. Отец захотел бы узнать, зачем мне собака. А я не могла сказать ему, даже через маму.

После той стычки я воспользовалась советом Лина. Я перестала преследовать детей и избегала их при любой возможности. Вместо этого, я стала выслеживать отца, наблюдая за его работой весь день, пока мама занималась обычными делами. Я была довольна собой, думая, что он не замечает маленькую тень, но потом обнаружила, что он всегда знал обо мне. Его длинные переходы по поместью с разными проверками были очень трудными для моих маленьких ног. Если он брал лошадь, я сразу сдавалась. Я боялась лошадей, с их длинными узловатыми ногами и внезапным фырканьем. Много лет назад, когда мне было пять лет, он посадил меня на одну из них, чтобы научить меня ездить верхом. От ужаса и боли от его агрессивного прикосновения и высоты животного, я вырвалась из его рук и прыгнула через лошадь на твердую землю. Отец испугался, что мог что-то сломать мне и больше никогда не повторял попыток усадить меня на лошадь. В моем искаженном представлении лошадь чувствовала себя оскорбленной тем, что на ней кто-то сидит и рассчитывает ехать на ней. Так я объяснила маме. И когда мама передала это отцу, он глубоко задумался и отказался от мысли приучить меня к лошадям. Теперь, когда я ходила за ним, я начинала жалеть об этом. При том, что я все ещё боялась прикосновений отца и подавляющего потока его мыслей в мой разум, я все-таки хотела узнать о нем больше. Если бы я умела ездить на лошади, я могла бы следовать за ним. Но объяснить ему все это было бы нелегко.

После того как обнаружилось, что я могу рисовать, он начал проводить со мной больше времени. По вечерам он приносил свою работу в гостиную. Теперь у меня там был свой столик с чернилами, перьями и бумагой. Несколько раз он показал мне рассыпающиеся старые свитки с выцветшими рисунками растений, цветов и букв, неизвестных мне. Он сообщил мне, что я должна попытаться скопировать то, что видела, но что-то у меня не возникало никакого желания делать это. Слишком много уже хранилось в моей голове: цветы, грибы, растения, которые я хотела перенести на бумагу. Я не разделяла его навязчивую идею переписывать уже написанное. Я знала, что разочаровала его, и все же это было так.

Мой отец никогда не понимал моего бормотания, и даже теперь я старалась много не разговаривать. Я не решалась привлечь его внимание. Мне было сложно даже просто находиться в одной комнате с ним. Когда он смотрел на меня или сосредотачивался на мне, абсолютная власть его расплывчатых мыслей приводила меня в ужас. Я не смела позволить ему прикоснуться ко мне, и даже встречаясь с ним глазами, я чувствовала притяжение этой пучины. Поэтому я избегала его, как могла, хотя знала, что причиняю ему боль и огорчаю маму.

Несмотря на это, он пытался играть со мной. Однажды вечером он пришел без свитков для копирования. Он сел на пол рядом с моим столиком и разворошил очаг.

— Поди посмотри, что тут есть, — пригласил он меня.

Любопытство преодолело мой страх, я оставила краски и решилась встать возле него.

— Вот игра, — сказал он мне, и снял платок, прикрывавший поднос. Там лежал цветок, белый камешек и клубника. Я удивленно смотрела на него. Внезапно он снова закрыл её.

— Скажи мне, что ты видела, — он бросил мне вызов.

Я посмотрела на маму, ожидая объяснения. Она сидела в кресле по другую сторону очага с каким-то рукоделием. Она смущенно подняла брови, словно в замешательстве, но подбодрила меня:

— Что было на подносе, Би?

Я изумленно смотрела на неё. Она с укором подняла палец и ждала. Я заговорила тихо, не глядя на отца.

— Цветк.

— Что ещё, Би?

— Ка-амн.

Мама откашлялась, приглашая меня поднапрячься.

— Я-агда, — закончила я ещё тише.

— Цветок какого цвета? — терпеливо спросил отец.

— Розв.

— Какого цвета камень?

— Белый.

— Какие ягоды?

— Ки-ибни-ика.

— Клубника, — тихо поправила меня мама. Я посмотрела на неё. Знала ли она, что я могла сказать это правильно? Я не была уверена, что, если бы я захотела говорить, отец бы меня понял. Не сейчас.

Отец улыбнулся мне.

— Хорошо. Хорошо, Би. Ты запомнила их все. Сыграем ещё раз?

Я стремглав бросилась к ногам мамы и посмотрела на неё, умоляя спасти меня.

— Это странная игра, — решилась она, почувствовав моё беспокойство.

Отец удивленно хмыкнул.

— Не спорю. Я играл в неё с Чейдом. Он добавлял на поднос все больше и больше вещей, или что-то убирал оттуда, а я должен был сказать, чего не хватает. Он тренировал мои глаза, — отец слегка вздохнул. Поставив локоть на колено, он положил голову на ладонь. — Я не знаю никаких настоящих игр. Я нечасто играл с другими детьми, — он посмотрел на меня и беспомощно поднял руку, — я просто хотел, чтобы… — он вздохнул, не договорив.

— Это хорошая игра, — решительно сказала мама.

Она встала, а потом удивила меня, усевшись на пол рядом с ним. Она подтянула меня поближе к