Африкономика. История западного невежества и африканской экономики - Bronwen Everill

роста наемной рабочей силы (вместо рабского труда), что в совокупности привело к быстрому росту спроса. Это сделало перевозку больших каури неудобной. Инфляция не была проблемой — она была признаком бурного роста экономики — но конкретное денежное средство не соответствовало своему назначению.

Представьте, что когда вы были молоды, буханка хлеба стоила 50 пенсов, а сейчас, в результате ежегодного роста и нормальной инфляции по индексу потребительских цен ( ), она стоит 3 фунта. Вы можете просто перейти от ношения с собой монеты в 50 пенсов (или, точнее, пятидесяти пенсов) к трем монетам по 1 фунту. Проблема в Западной Африке в 1860-х годах заключалась не в том, что цены выросли, а в том, что людям приходилось носить с собой 300 пенсов, чтобы заплатить за хлеб. Бертон, фактически, предоставил доказательства того, что цены росли. Во время поездки в Дагомею он был удивлен, обнаружив, что стоимость закуски, которую он купил, за шесть лет выросла с трех каури до двенадцати. Но зарплаты тоже росли. Проститутки брали в четыре раза больше, чем раньше — восемьдесят каури вместо двадцати. Необходимы были не столько дефляционные меры, сколько выпуск новой, более удобной в обращении валюты с тем же обменным курсом.

Жизнь в высокомонетизированной экономике с широко распространенной валютой мелкого номинала сама по себе не является признаком бедности, даже если покупательная способность валюты другой страны значительно выше. Это может означать, что страна не сильно зависит от импорта для удовлетворения основных потребностей. На самом деле это было противоположно тому, что думали гуманисты XIX века: что африканские экономики стали слишком зависимыми от импорта и «легкого» и «развращающего» варианта похищения людей для продажи в рабство, вместо того чтобы быть продуктивными и «трудолюбивыми» фермерами и производителями.

То, что происходило в зоне обращения каури, было практически полной противоположностью проблемы золотого стандарта, которая мучила Европу и Америку в этот период. До введения золотого стандарта банки выпускали свои собственные бумажные деньги по курсу, при котором денежная масса росла быстрее, чем запасы золота. Это приводило к экономическим кризисам каждые несколько лет, когда люди приходили за своим золотом во время спада и сталкивались с непониманием банковских кассиров, у которых просто не было золотых резервов для выплаты. Поддерживаемый государством золотой стандарт ввел строгий контроль над этим и мог предотвратить некоторые кризисы, но он также вызывал дефляцию, сдерживая рост. Мировое предложение золота просто не росло так быстро, как экономика. Бумажные деньги и кредиты позволили экономике процветать, поскольку денежная масса могла идти в ногу с амбициями людей. Привязка экономики к золоту сдерживала ее и основывалась на управляемых кратных величинах того, что было фактически доступно. Экономисты думали о проблеме того, как сохранить золотой стандарт и одновременно способствовать росту, и очевидным ответом было найти больше золота.

Серебряная и золотая лихорадка первой эпохи империализма в XV и XVI веках преобразовала экономику Европы и ее экономические отношения с остальным миром. Возможность оплачивать иностранные предметы роскоши — чай, шелк, индийские ситцы — серебром кардинально изменила направление мировой торговли и вызвала первую волну капиталистической экспансии в XVI веке. Но она также вызвала инфляцию, особенно в испанской и португальской империях, которые контролировали серебряные рудники. В британской историографии эта иберийская инфляция привела к своеобразному упадку, сравнимому с упадком Рима, что объясняет смелое поражение Англией испанской Армады и окончательную победу в XIX веке, когда Великобритания стала крупнейшей торговой империей мира.

Но даже рост Великобритании начал замедляться во второй половине XIX века. Как и у всех хороших капиталистических предприятий , ранний легкий рост замедлился, и было два варианта дальнейших действий: продолжать экспансию или искать новые рынки. Империя позволила делать и то, и другое одновременно.

Отказ от использования в Европе металлических денег — золотых талеров и дублонов, серебряных долларов — совпал с введением нового золотого стандарта и кризисом каури в Западной Африке, а также с новым подходом к деньгам и стоимости. К 1870-м годам ортодоксальная теория стоимости труда была поставлена под сомнение новым поколением экономистов. Адам Смит предложил, что стоимость товара определяется стоимостью труда, затраченного на его производство. Но что, если цены устанавливаются не стоимостью труда, а тем, сколько люди готовы заплатить за товар? В 1871 году экономист Уильям Стэнли Джевонс предположил, что желания людей «тщательно фиксируются в прайс-листах рынков». 16

Эта новая идея ценности соответствовала культурному настроению. Ричард Фрэнсис Бертон был в авангарде движения, которое верило в «культурный релятивизм». Хотя Бертон не был большим гуманистом, он довольно проницательно понимал отношения между христианскими миссионерами и их высокомерным отношением. Бертон регулярно критиковал крайнюю культурную уверенность Великобритании в своем собственном видении мира. Он с удовольствием высмеивал викторианские ценности, в том числе отношение к политической экономии, религии, гуманизму и цивилизационной миссии. Он признавал, что трудовая дисциплина, продвигаемая миссионерами, не соответствовала своему назначению и не учитывала местные культуры и экономические представления. Он верил, что все не равны, но и не хотел, чтобы все были равны: он ценил экзотику, был сторонником идеологии « » («непорочный дикарь») и, как следствие, считал, что некоторые расы «лучше» других, потому что они более аутентичны. По сути, он не был особым поклонником гомогенизирующего эффекта глобализации торговли.

Британские интервенции в Западной Африке в начале XIX века основывались на универсалистских идеях, популярных в ту эпоху: все люди созданы равными; человек совершенен; все являются братьями и сестрами во Христе. Бертон не верил в это. Проведя годы, играя в переодевания в Индии и Аравии, он был убежден, что разные культуры создают фундаментально разных людей. На самом деле не все стремились стать англичанами, включая самого Бертона, который раздражался строгостью викторианской жизни. Романтическая идея Бертона о культурном релятивизме начала проникать в самые разные подходы к антропологии, политике и экономике, когда новое поколение отправилось в Африку и было разочаровано, обнаружив успешных бизнесменов и бизнесвумен, которые говорили на их языке, носили такую же одежду и думали о политической экономике так же, как и они. Бертон и другие романтические империалисты хотели либо спасти жертв, либо открыть экзотические города. Они хотели инаковости.

Вероятно, не было случайностью, что этот переход от фиксированной идеи ценности к более культурной и социально обусловленной происходил в то время, когда другие экономики начинали догонять Великобританию и делали это по-своему — в частности, Германия и Соединенные Штаты. И именно американский экономист Ирвинг Фишер довел до логического завершения идею о том, что на цену и