Сад Учителя - Ольга Обнорская

Очень хотелось ей вернуть себя в прежнее состояние Радости. В марте 1944 г. она писала мужу: «Я думаю, что эта полоса “безволия к жизни” должна скоро пройти и я снова буду полна Радости». Несмотря на трудности с бумагой, она отредактировала и переписала в одну тетрадь свои стихи (их оказалось около 150) и беседы с Учителями за 1941, 1942 и 1943 гг. В это же самое время она писала мужу, что получила письмо из Тарусы, где ей сообщают, что «…Кора (К. Е. Антарова) пишет какую-то необыкновенную повесть, которая всех приводит в восторг. Интересно бы нам её почитать. Вообще я очень хотела, чтобы ты познакомился с Корой, мне интересно твоё впечатление».

Здоровье её в это время сильно ухудшилось: к болезням ноги и сердца добавилось катаракта, она не видела одним глазом, а в условиях деревни ей ничем не могли помочь, так как требовалась операция, которую могли сделать только в городской клинике. В феврале 1944 г. А. Н. Обнорского перевели на Ленинградский фронт, и с января 1945 г., будучи назначенным преподавателем тактики в Высшей офицерской школе, он стал усиленно хлопотать о её возвращении в Ленинград. Несмотря на необходимость операции и его звание (полковник), это оказалось нелёгким делом. Сначала ей было разрешено только временное проживание в Ленинграде. Но в 1947 г. они наконец получили свою первую квартиру на ул. Радищева. Привязанности к вещам она не имела и даже при переезде в 1936 г. из Москвы привезла с собой как семейную реликвию лишь зеркало в серебряной оправе. По её признанию, на её долю выпало всякое: от жизни во дворцах до существования нищенки.

После войны восстанавливалась Россия, восстанавливался Ленинград, возвращались те, кто уцелел. Их дом стал культурным центром, где собирались по вечерам свободомыслящие люди, в том числе члены разгромленного Теософического общества, из Ленинграда, Москвы и других мест. Пили чай, беседовали на философские темы, а это вызывало подозрение. Чтобы собрать на них материал, были использованы стандартные методы: взлом квартиры во время их отпуска с целью установки подслушивающих устройств, внедрение в их круг сотрудника МГБ, дворник тщательно вела перепись всех лиц, посещающих квартиру, — всё это открылось на допросах. Арестовали их в марте 1953 г., квартиру опечатали, изъяли её рукописи и некоторые книги. За время заключения многие её рукописи, включая стихи и передачи Учителей оказались утерянными. Остались те этюды, которые она раздарила, рукопись «Сад Учителя» и небольшая часть стихотворений. Поскольку следствие велось уже после смерти И. Сталина (вскоре был арестован Л. Берия), а также благодаря своей эрудиции и памяти А. Н. Обнорский смог убедить, что в их деятельности не было ничего антигосударственного, и через шесть месяцев их освободили. Судимость оставалась, и полную реабилитацию А. Н. Обнорский смог получить только в конце 1956 г., когда Военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор военного трибунала Ленинградского военного округа от 25–28 августа 1953 г., и дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Только в конце февраля 1957 г. он получил уведомление о восстановлении звания и возвращении правительственных наград. Этот период жизни был для них трудным, они были бесправны, а А. Н. Обнорский — ещё и без работы. Всё это подорвало и так слабое здоровье Ольги Борисовны, и 18 февраля 1957 г., в день, когда родился почитаемый ею Шри Рамакришна (1836–1886), она ушла из этой жизни, которую, несмотря ни на что, она так любила. Ещё в 1936 г. она писала, что «не боится умереть, так как познала, что такое счастье». Ольга Борисовна точно предсказала дату своей смерти за несколько лет до того, как она случилась, а в декабре 1941 г. из блокадного Ленинграда написала о ней: «…Она старая знакомая, и я верю, что её прикосновение будет любовно и нежно. Недаром она дала мне букет роз…» А. Н. Обнорский оставался верен её образу жизни, её идеалам, стремлениям, её стихи всегда были с ним. Он сумел сохранить большую часть её писем. После её ухода 19 лет прожил он, держа её руку, смотря ей в глаза и сохраняя в сердце её нежный цветок, телепатическая связь между ними не прекращалась: «Всё, что существенно, находится в глубинах и тайниках ваших сердец, и никто этого не может раскрыть в вас, пока вы сами не созреете настолько, чтобы получить своё богатство, хранимое в вас веками. Одолеть себя — это значит понять истинную сущность бытия, которая стремится не к разобщению, а к единению. И тогда та маленькая, полная эгоизма жизнь личности уступает место сверхличности, которая неукротимым потоком мчится к Великому Океану Жизни, чтобы, слившись с ней, выразить своё назначение».

Г. Обнорская

Мои воспоминания об Ольге Борисовне Обнорской

Это скорее воспоминания о счастливых днях моей юности, когда царила в душе безмятежность и ожидание чуда. Южное солнце, синее небо, шершавые тёмно-зелёные листья инжира и винограда, блестящие листочки гранатового дерева, треск цикад делали воздух плотным. В этом мареве висели огромные голубые и розовые шапки гортензий; клумбы были так велики, что казались озерцами с розовой и голубой водой. Всё контрастно без полутонов и сомнений.

Воспоминания об Ольге Борисовне, милой тёте Ляле, слились с тем волшебным краем и моими 15 и 16 годами. Сама же тётя Ляля, как с портрета Левицкого — кудрявая головка, повязанная ленточкой, улыбающееся лицо и глаза, которые излучали столько любви ко всему и всем живущим рядом с ней.

Весь её облик был лёгкий, радостный, всегда с улыбкой и немного таинственный.

Я никогда не видела её раздражённой или недовольной чем-либо. Мы гуляли по саду или сидели у горного ручья, который грохотал за их домиком. Ольга Борисовна с Алексеем Николаевичем снимали много лет подряд сарайчик у чудесной старой женщины, худой и очень высокой, с лицом добрейшей колдуньи.

Ольга Борисовна была прекрасным мотыльком на этом празднике цветов, яркого голубого зноя и звенящего горного потока.

Меня приглашали в дом. Стоило закрыть дверь их комнатки — становилось прохладно и тихо. На меня смотрели дивные таинственные лица Великих Учителей. Я не решалась задавать вопросы, было значительно и таинственно. Мне казалось тогда, вернее это была уверенность, что я всё понимала. Безмолвие было созвучно моему сердцу.

Как-то Ольга Борисовна рассказывала мне о днях своей молодости, тогда она жила в Москве. У неё собирался поэтический салон. Мне запомнилось, как В. Маяковский, приходя, ставил свой чёрный цилиндр посредине гостиной (он в ту пору увлекался футуризмом), это повторялось не единожды. В те годы я не видела, чтобы тётя Ляля занималась бытом, не могла представить её у плиты. Казалось, что эта сторона жизни никогда не касалась её. Она ничему меня не учила, но оставила в душе бесконечное чувство благодарности за Встречи с ней, Радость общения.

Она была частью окружающей её природы и чистого и высокого звучания Жизни.

Беклемишева А. Е.

ПИСЬМА О.Б.ОБНОРСКОЙ

12.09.36

Я сижу на берегу и чувствую себя смятенной. Бушует море. Надвигается справа тёмная синяя туча. Местами её прорезывает солнце и старательно просовывает в скважину, где только может, лучи… А надо мною ясная бирюза неба, как обещание счастья…

Я чувствую себя смятенной… Словно что-то надвигается на меня, я хочу остановить это, но это не остановимо. ‹…› …Это налетело так внезапно и так сильно. Сейчас я была у У. (К. Х.), и то, что Он сказал, ещё больше смутило меня. (Солнце прорвало тучи и решительно белым лучом озарило море.) У. сказал между прочим: «Когда надо разрушить старое, уже негодное, мы иногда сеем новое». Я после Вам напишу обо всём. (Боже! Какая красота на море! Какое сияние в небе и сверкание в воде! И всё это так близко сердцу сейчас: и тучи, и свет, и неба бирюза…) ‹…›

18.09.36

‹…› Ах, слишком, слишком много любви вдруг! Я понимаю, что всё это восхищение относится не ко мне, а к тому, что через меня идёт, но всё же как мне быть? Куда девать глаза, руки, губы, чтобы они не улыбались, как мне поступить со всей этой личностью, которую собираются лелеять, холить и любить… Ах, слишком много любви! Мне хочется убежать, спрятаться ото всех и от самой себя. Как мне быть? Я боюсь, что лишусь этого глубокого напряжения сердца, лишусь какой-то суровости вокруг себя. Мне часто бывало трудно, но я говорила себе: «Так и надо! И нечего заноситься!» А тут вдруг я чересчур избалуюсь. ‹…›

19.09.36

‹…› Я пишу Вам, сидя у моря, после того как я побывала у У. на терраске. Теперь я знаю его волю. Мой дорогой, что мне ещё сказать Вам? В моём сердце зародился цветок, и он расцвёл так неожиданно, и так нежно, и благоуханно, что я поражена, взволнована и счастлива… ‹…›

Ваша Л.

20.09.36

Только что вернулась из сада У. Догорает закат, совсем алый… Небо прозрачное, и прямо против меня молодой месяц. В небе кое-где, как чёрные лебеди, плывут чёрные облака. Мне хочется сказать Вам несколько слов, хотя я дрожу от холода, но в комнате слова уже будут иными, чем здесь на берегу моря…