Без права на славу - Сергей Беер

Обе младшие сестры спали в своих железных кроватях, мирно посапывая во сне. Мать, совсем ещё молодая женщина, сидела на кухне за небольшим самодельным столом. Она дремала, положив руки и голову на стол.

Ожидание затянулось. Ужин, предназначенный для главы семейства, давно остыл, несмотря на то что жена заботливо накрыла его полотенцем. Глафире Андреевне снились волки. Она бежала от них что было сил, но они настигали её. Проснулась она от того, что за окном вдруг стало тихо. Метель улеглась и больше не завывала в трубе.

Глафира почувствовала, что шея и спина затекли от сна в неудобной позе. Она расправила плечи и, глянув на настенные ходики, всполошилась. Часы показывали пятый час, а мужа так и не было. В панике Глафира бросилась будить сына.

– Тимоша, Тимоша, вставай, сынок! Пойдём снег пробивать! Глядишь, и отца встретим.

– Он, что же, так и не пришёл?! – удивился Тимофей, слезая с печки.

Ополоснув лицо из рукомойника, он влез в большие валенки и вышел в сенки. Чтобы открыть дверь, пришлось навалиться на неё всем телом. Дверь немного поддалась, и мальчик отодвинул засов. Выход был завален почти доверху.

– Ну вот, и по воду сходили, – усмехнулся он, зачерпнув полное ведро снега.

Около часа ушло у них с матерью на то, чтобы пробить узкую тропинку от крыльца до калитки, и ещё столько же, чтобы расчистить путь до коровника.

К обеду из деревни до большака прошёл трактор, сгребая снег с дороги. Именно тракторист обнаружил трёх застреленных волков и унты с остатками мужских ног. Это было всего в ста метрах от деревни. Но погибшим Алексея Николаевича Морозова признали только весной, когда нашлась голова. Тела так и не нашли. Волки растерзали человека на куски и утащили с собой. Больше они так близко к жилью не подходили – ни в тот год, ни в последующие.

* * *

От горьких воспоминаний Тимофея оторвал спокойный баритон капитана.

– Смотрю я, парень, и не могу понять – почему к твоей бренной персоне такое пристальное внимание со стороны КГБ?

– Это всё литература…

– В каком смысле? – удивился Багарда.

– Донос на меня накатали, что я поэму антигосударственную распространяю. Я тогда только-только на пилораму устроился, из учеников вылез, денег домой нормально, наравне со всеми, стал приносить. И тут вдруг прилетает воронок с обыском. Перевернули весь дом, ничего не нашли. Только тетрадку со стихами взяли и уехали. А через пару дней и самого забрали.

И Тимофей опять погрузился в воспоминания, рассказывая капитану, как было дело.

* * *

В избу вошли трое мужчин. Одеты в штатское, но по выражению лиц было понятно, что эти люди привыкли к военной дисциплине.

Глафира только что приготовила ужин. Тимофей сидел за столом и в ожидании, пока мать подаст тарелку, скатывал хлебные шарики и закидывал их в рот.

– Морозов Тимофей Алексеевич, кто у вас будет? – спросил один из вошедших, видимо, старший.

– Я, – в полном недоумении ответил Тимоха.

– Поэт?

– Да какой там… Так, для себя… – парень в смущении потупил глаза.

– Ну, давай показывай свои рукописи.

Всё ещё не понимая, что происходит, Тимофей встал из-за стола и прошагал в угол большой комнаты, к письменному столу. Вынул из ящика школьную тетрадку в сорок восемь листов и протянул её, особо ни к кому не обращаясь.

– То, что не сопротивлялся, – это хорошо, – невыразительным голосом произнёс старший. – Оформим как добровольную выдачу. Это всё?

– Да.

– А если подумать?

– А чё думать-то? Всё! – ощетинился Тимофей.

Он уже понял, что трое незнакомцев явились не просто так. Кто-то донёс, настучал. Значит, среди односельчан есть настолько подлые люди?

– Приступайте, – коротко приказал старший, одновременно доставая из внутреннего кармана пиджака какой-то документ. – Вот постановление на обыск.

Он протянул бумагу Глафире Андреевне. Она взяла постановление, быстро пробежала его глазами и всплеснула руками от ужаса.

– Господи, да чего же вы такое ищете?

– Крамолу и антисоветчину! Против строя твой сынок замахнулся.

Глафира опустилась на тяжёлый самодельный табурет и тихо заплакала.

Двое молодых мужчин, одинаковых, будто близнецы, принялись методично осматривать всю избу. Они открыли комод и выбросили на пол бельё, вытащили все пожитки из старого, ещё бабушкиного сундука, даже в печку залезли. Однако обыск ничего не дал.

– Ладно, то, что ты отдал, я заберу на экспертизу. Если обнаружат что-то антисоветское, вернусь снова… – не то пообещал, не то пригрозил старший.

Глафира Андреевна растерянно смотрела на сына. Тот сердито и упрямо глядел в пол.

Громко топая, мужчины вышли на улицу и вскоре уехали. Через два дня, снова вечером и в том же составе, они вернулись.

– Собирайся, поедешь с нами, – хмуро бросил старший.

– Дайте, я его хоть накормлю перед дорогой, – взмолилась мать.

– Корми, – разрешил старший и вышел на крыльцо курить.

Но двое «близнецов», что проводили обыск, остались.

Тимофей поел картошки с молоком и уже направился было к двери, но мать его придержала.

– Тима, вот тебе еды на два дня. Хлеб, картошка, яйца да лук с огурцами. Жаль, воды не во что налить, – со слезами проговорила мать, всовывая в руку сына старую полотняную сумку.

– Да вы не переживайте, мамаша, вода в камере есть! – успокаивающим тоном сказал один из оперативников. – Вернётся скоро ваш стихоплёт. Пожурят немного, да и пнут под зад. Восемьдесят первый год на дворе, не тридцать седьмой…

Дорога до города занимала три с половиной часа. Всё это время ехали молча. Мысли Тимофея словно сковало льдом. Он не понимал, что с ним происходит, чего ждать от этого ареста. Слышал, конечно, от старших, что в сталинские времена людей забирали вот так, без суда, а потом отправляли в страшные северные лагеря. Но говорилось об этом всегда полушёпотом, с опаской. Давно уж не было Сталина, но страх продолжал жить в людях.

Но вот машина прошла через ворота во внутренний дворик, и Тимофея провели в трёхэтажное здание областного КГБ. Дальше был тёмный коридор и большая комната на первом этаже. Там Морозова оставили до утра. Снаружи на окнах были решётки с витиеватым рисунком, изнутри висели вертикальные жалюзи. В комнате стояли три больших письменных стола и десяток стульев.

На душе у Тимофея стало так тоскливо, что слёзы наворачивались на глаза. Спать сидя на стуле было неудобно, а на столе – жёстко. Так и промаялся Тимофей до утра, гоняя в голове одну и ту же надоедливую мысль.

«Понятно, что