Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов

16 и 18 ноября 1941 года были проведены два нелегальных собрания, оформивших его организацию. Первое состоялось в Предкове, второе в бане деревни Слобода, где жила Надя Федорова. На первом присутствовали Моисеенко, Кичасовы, Корякин, Мелиховы, Петр Власов, Илья Михайлов и я. Разгфовор начал Сергей словами:　

— Товарищи, мы собрались сегодня для того, чтобы договориться о совместной вооруженной борьбе с заклятым врагом — фашистами. Мы должны, мы обязаны стать партизанами…　

О многом мы тогда переговорили, сидя в темной комнате у печурки, где весело потрескивали сухие дрова. Решили выкопать землянку в Богомоловском лесу, поручить Степану Корякину сделать несколько пар лыж, попытаться установить связь с патриотами в Себеже и Идрице через ребят, которые там учились, оружие хранить в Богомолове на чердаке бани Моисеенко. Командиром отряда я предложил выбрать Моисеенко. Как-то само собой получилось, что меня все посчитали комиссаром. Вечер давно уже перешел в ночь, когда Сергей запел:　

— Дан приказ ему на запад…　

У него был не сильный, но приятный голос. Все подхватили песню. А потом Женя Мелихова принесла гитару и под ее аккомпанемент спела песню «Вот мчится тройка почтовая…». Расходились возбужденные, радостные.　

О собрании в Слободе в одном из своих писем ко мне вспоминает Ирина Николаевна Комарова (ныне Гвоздева), проживающая в послевоенные годы в Минске.　

«…Темной морозной ночью, — пишет она, — с подружкой Леной Кондратьевой, крепко держась за руки, мы торопливо шагали по полю к бане. Возле нее что-то темнело. Оказывается, это Надя стояла на посту. «Быстрее, — сказала она, — собрание уже началось». Мы вошли и чуть не упали, наткнувшись на груду камней полуразвалившейся печки. Темная низенькая баня с белыми от инея стеклами освещалась «волчком» — небольшой коптилкой без стекла. Ребята расположились кто где мог.　

Сергей сидел возле «волчка» на скамеечке, опершись руками о колени. Кудрявый чуб русых волос выбился из-под кепки, спадая на высокий лоб. Его серые, глубокие глаза горели каким-то внутренним огнем.　

«Так вот, — говорил Сергей, — нас здесь девять человек. Все мы собрались мстить фашистам, готовые лишиться всего личного ради общего дела. Сегодня в последний раз каждый из нас должен окончательно и серьезно подумать о том, за какое дело он берется. Загляните в свои души. Может, там вы найдете раскаяние или трусость перед взятыми на себя задачами. Тогда заявите сейчас и больше не участвуйте в нашей работе. Завтра уже будет поздно».　

Все молчали. Сергей испытующе обвел нас всех своим проницательным взглядом, но мы открыто смотрели ему прямо в глаза. Сердце у каждого горело готовностью не останавливаться ни перед какими трудностями. Сергей заговорил снова.　

«С сегодняшнего дня, — сказал он, — мы должны взяться за непосредственное приготовление к открытой борьбе с оккупантами. Мы — боевая единица!»　

Не дремали и враги. Тайная полевая полиция ГФП арестовала Андрея Лукича Власова. Ее следователи на допросах пытались выведать у него связь себежских коммунистов, возглавляемых чекистом Виноградовым и первым секретарем райкома партии Кривоносовым. Группа эта действовала в Себежском и Идрицком районах всю осень сорок первого года. Думается, что Андрей Лукич был связан с райкомовцами и далеко не все рассказал нам при первых встречах, что вполне объяснимо условиями жесткой конспирации.　

Пелагее Максимовне удалось подкупить охранников в Себежской тюрьме. Ей разрешили повидать мужа. Был он весь синий от побоев, при прощании успел сказать: — Измордовали меня, но не сломили. Спасибо, жена, за все. Пусть сыновья помнят отца…　

Через несколько дней Власова расстреляли.　

9 декабря был арестован и доставлен в Себежскую комендатуру Моисеенко. Прямых улик против него у агентов ГФП не имелось. Он не отрицал свою принадлежность к армии, но утаил побег из плена. Упрямо твердил на допросах, что убедился в силе немецкой армии и пришел в Богомолово жить с матерью, помогать ей в хозяйстве, оружия у него нет. Это чей-то наговор. Так он мне рассказывал, вернувшись домой. Сильно избив нашего командира плетями и рукоятками револьверов, фашисты на седьмой день выпустили его из тюрьмы.　

Декабрь в тех краях, как и в Белоруссии, зовут снежным. В сорок первом году он оправдывал свое название полностью. Но снег не помешал нам во время поездок в лес за дровами вырыть добротную землянку человек на пятнадцать. На высокой сосне оборудовали наблюдательный пункт. Степан Корякин выполнил поручение— сделал две пары лыж. К тому времени в деревнях все лыжи по приказу себежской комендатуры были изъяты. Место для базирования мы выбрали в трех километрах от ближайшего жилья.　

Январь 1942 года начался студеными ночами, ясными днями. В один из них Корякии, Моисеенко и я проложили в лес первую партизанскую лыжню. Через сутки к нам присоединились Николай и Борис Кичасовы. Лес встретил нас настороженным спокойствием и морозом в тридцать градусов. Пригодилась нам тогда армейская закалка.　

Поговорка гласит: «Первый блин комом». Так получилось и у нас с первым партизанским обедом. Снимая ведро с супом с таганка, Корякин обжег руку и опрокинул его содержимое на землю. Мы опешили от неожиданности, а Степан начал ругать и пинать ногой таганок так яростно, что вскоре землянка огласилась веселым смехом:　

— Так его, так его, негодника! — подтрунивал Николай.　

— С ведром не справился, а говорил, что на медведя хаживал, — вторил брату Борис.　

Наша пятерка составила ядро небольшой дружной партизанской семьи. К нам присоединились Володя Силявский — восемнадцатилетний смелый парень из деревни Мошеное, его ровесник Илья Михайлов из Долосц, идрицкий комсомолец Степан Киселев, высокого роста весельчак, и другие ребята.　

Делая первые партизанские шаги, мы учитывали, что у населения нет даже скудной правдивой информации о положении на фронте и в стране. Враг крушил и уничтожал все на своем пути, сеял душевное смятение на захваченной территории, вызывал к жизни предательство. И пусть немногие стали холуями оккупантов, но все же были такие, и с этим следовало считаться.　

В первые месяцы оккупации фашисты нечасто отправляли своих фуражиров в глухие лесные места, представители комендатур и солдаты охранных войск бывали в них наездами. Это позволяло Зую и его помощникам Перцу Бирюкову, Варлашке Панкратьеву, которого, несмотря на прожитые полсотни лет, никто не называл и раньше по имени-отчеству, показывать себя властью больше, чем они на самом деле были.　

— Нужно сбить спесь с фашистских прихвостней, а наиболее усердных отправить