Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов

— Правильно. Давно пора, — подтвердил Степан Корякин. — Лукича не без их участия и подсказки взяли.　

Я согласился с их мнением.　

Ночью трое партизан незаметно приблизились к дому Зуя в Ильине. Его дружки где-то пьянствовали. Сергей осторожно постучал в дверь.　

— Кого черт несет? — заворчал Зуй.　

— Открывай. Свои.　

В сенях показался Зуй, прохрипел:　

— Кто свои?　

— Сергей Моисеенко.　

Метнулся староста на кухню, бросился за печь. На Сергея налетел бывший в хате полицаи. Сергей сбил его с ног и выстрелил два раза по Зую. Во дворе уже хлопотали Борис и Степан: запрягли лошадь старосты и погрузили в сани несколько пар лыж, отобранных у населения, продовольствие. Пучок зажженной соломы полетел через открытую дверь в сени…　

И все же фашистский холуй тогда остался жив. Однако наш налет на его «резиденцию» произвел сильное впечатление на население Долосчанской волости. Гитлеровцы положили Зуя в военный госпиталь, а против нас послали отряд карателей. Я заметил их, обозревая местность в бинокль — его нам дал Георгий Лукич Власов, брат расстрелянного Андрея Лукича. Вел фашистов Варлашка.　

— Жаль, маловато нас, а то можно было бы встретить огоньком непрошеных гостей, — недовольно пробурчал Сергей.　

Фашистов было до сотни, а нас горсть. Силы явно неравные. Я предложил отойти в глубь леса.　

— А предупреждение следует оставить, — сказал Николай Кичасов и крупно написал на снегу: «Кто за нами охотится, тому не жить».　

Ночевали мы в тот раз под открытым небом, на еловых ветках, окружив себя кострами. Мороз стоял такой, что даже кора на деревьях лопалась. Утром, сделав разведку, вернулись к своей землянке. Каратели немного разрушили ее, в хворосте спрятали гранаты, шнуры от которых привязали к прутьям — тронь их, и взрыв неминуем. Борис Кичасов поколдовал над «минами» карателей, и они перешли к нам на службу.　

Теперь мы стали чаще совершать рейды по деревням, где жили старосты. Отбирали оружие, уничтожали списки молодежи, предназначенной для отправки в Германию, налоговые бумаги. Сделали налет и на волостное управление Зуя. В руки к нам попался Варлашка. Выволок его Володя Селявский из-под груды кож.　

— Что же ты, гад паршивый, прочитал нашу записку на снегу, а за ум не взялся? насмешливо спросил Володя.　

— Да я уж, господа-товарищи…　

Хлопнул выстрел.　

— Царство небесное холую фашистскому.　

— Ты что, шутишь? — не понял я.　

— Какие шутки? На том свете я всякой человекоподобной мрази, что в услужении у Гитлера, зла не желаю. А на этом… — Селявский сжал винтовку обеими руками. — Кровь за кровь, смерть за смерть!　

Зуй не выдержал — удрал в Себеж[1].　

Вспоминается один такой дерзкий рейд почти к самой Идрице. Втроем на санях мы вечером подъехали к бывшему клубу, из которого доносилась музыка.　

— Белорусская полька, — определил Моисеенко. — На хромке гармонист наяривает.　

— Чего гуляют-то? — недоуменно спросил я.　

— Наверно, полицаи сретенье отмечают, — высказал догадку Володя Селявский. — Им бы только предлог был.　

— Что за сретенье?　

— Есть такой праздник религиозный, да и в народе　

поверье существует: раз середина февраля, значит,　

солнце на лето, зима на мороз. Борются меж собой.　

— Молодец, Володя, все разъяснил, — весело проговорил Моисеенко. — Вот мы сейчас свое сретенье устроим.　

Остановив сани вблизи дверей, Сергей приказал стоявшим у входа подросткам:　

— А ну, мальцы, мигом сыщите самого главного начальника. Пусть выйдет.　

Через минуту на крыльце показался щеголевато одетый молодой мужчина. Недовольно спросил:　

— Кому я здесь понадобился?　

— Мне, — сердито ответил Сергей, — я от шефа полиции. Приказано узнать, отчего вы тут с партизанами цацкаетесь да их помощников покрываете.　

— Тут явное недоразумение. Я секретарь волостной управы. Проедем ко мне, и я покажу вам списки подозреваемых.　

— А далеко ехать?　

— Совсем близко. — И уже, садясь в санки, фашистский ставленник горделиво похвастался — Сам-то я не местный, из Польши, но многих знаю. В комендатуре подтвердят: лично доставил туда десять раненых красноармейцев.　

— Ах ты… — поднялся Селявский.　

— Молодец какой! — не дал договорить ему Сергей. — Поехали.　

В тог приезд мы взяли семь винтовок, полтысячи патронов и уничтожили вместе с его составителем донос в фельдкомендатуру на пятьдесят советских патриотов.　

Совершая переходы от деревни к деревне, мы всячески разоблачали фашистскую ложь. Сочиняли листовки, распространяли сброшенные с наших самолетов. Особенно много радости доставила нам листовка на немецком языке. Наше командование сообщало солдатам вермахта, расквартированным в белорусских селах и себежских деревнях, о разгроме их армий под Москвой. Мы с помощью нищанских подпольщиков перевели текст, переписали его десятки раз и распространили в деревнях Малееве, Богомолове, Долосцах, Жиглине, Осыне, Ярыгове и в белорусском местечке Юховичи.　

Друзей у нас становилось все больше. Никогда не изгладится из памяти разговор в Долосцах с 80-летней матерью Ивана Пузыни, семья которого была в этой деревне нашей главной опорой. Старуха долго расспрашивала меня про моих близких, про дела на фронте, а потом посетовала:　

— Корю себя, старую, — сил не стало. А то сгодилась бы для вас, трохи помогла б. Кругом горе, а оно, что море, — не переплыть, не вылакать. Вот и остается старой молиться за вас. И молю бога и утром, и в ночь, чтобы скорее пришли войска наши красные.　

Как-то остановились мы — Сергей, я и Степан Киселев в одной лесной деревушке, зашли в крайнюю хату обогреться. У хозяина был мальчик лет семи. Увидел нас и говорит:　

— А я знаю, дяденьки, кто вы.　

— Кто? — спросил Киселев.　

— Сергеевские ребята.　

— А кто они такие? — включился в разговор Моисеенко.　

— Наши. Советские, — по-взрослому ответил мальчуган.　

Сергей смутился и, увидев на столе бумагу с рисунком, поинтересовался:　

— А что тут у тебя нарисовано? Красный самолет сбивает фашиста.　

Мы все засмеялись, а наш юный собеседник недовольно надулся. Хозяйка сварила нам картофель, поставила на стол кислое молоко со словами:　

— Чем богаты, тем и рады.　

Перекусив, мы поблагодарили хозяйку, а я поцеловал мальчонку, так непосредственно и точно оценившего наши первые партизанские шаги. «Сергеевские ребята»— это имя прочно укрепилось за нами в первую военную зиму.　

Себежская хозкомендатура гитлеровцев отбирала у населения Осынщины молочные продукты. В одной из деревень оккупантам удалось наладить работу довольно мощного маслозавода.　

— Доколе фрицы будут осынскую сметану жрать? — задал однажды вопрос наш командир.　

— Дотоле, пока мы позволять будем, — ответствовал за всех Степан Корякин.　

Судьба предприятия была решена. Следующей ночью мы хозяйничали на заводе: двадцать слитков масла по 10 килограммов каждый погрузили на сани, аппаратуру разбили, здание подожгли. Желающих тушить пожар ненашлось. Неожиданными ночными налетами в начале марта вывели из строя