Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов

— В артполку. Под Кишиневом начал воевать. Был в плену несколько дней. Бежал, — ответил он и пристально посмотрел на меня.　

С. Б. Моисеенко　

В. Д. Дождева (Серкова)

Вскоре после его ухода ко мне зашла Женя Мелихова, горячо говорила:　

— Александр Иванович (Разитдином меня мои новые друзья старались не называть), Сергея Моисеенко я хорошо знаю. Ручаюсь за него. Я ему и про вас, и про наши пока еще малые дела рассказала. Сергей смелый, находчивый, до службы в армии в наших краях самым авторитетным парнем был. Вот посмотрите, он минуты без дела сидеть не будет. И завтра придет к вам.　

— Хорошо, Женя, буду ждать.　

Моя хозяйка — бабушка Хаврония — еще спала, когда ранним утром 4 ноября раздался негромкий стук в дверь. Я открыл. Моисеенко, запорошенный снегом, с доброй улыбкой на лице, переступил порог. И сразу, не сказав даже «здравствуйте», спросил:

— Саша, тебе Женя что-либо говорила?　

— Да, — ответил я.　

Мы обнялись. Сергей горячо зашептал:　

— Мы еще повоюем, друг. Создадим партизанский отряд, а потом к своим частям присоединимся.　

В комнату вошла хозяйка со словами:　

— Слышу, пришоу кто-то. Подумала: як недобрый человек? А это Серега пришоу.　

— Я, бабушка Хаврония. Доброго здравия вам, — поклонился старухе Сергей.　

Вскоре на столе дымилась картошка. Во время завтрака Моисеенко предложил:　

— Поедем, Саша, в лес. Дровец заготовим твоей хозяйке и поговорим. На дворе хорошо: зима, первый снег — совсем по Пушкину.　

— А в лесу на неведомых дорожках следы невиданных зверей, — поддержал я стихами разговор.　

— Зверей… — задумчиво повторил Сергей и, помрачнев, добавил: — Повидал вчера не в лесу, а в просторной избе зверюгу, — Зуй собрание проводил в нашей деревне. Плеткой махал, грозился вытрясти из крестьянских душ все советское. Как попка твердил: «Какая власть — такая масть». В общем, смердил подлостью из всех пор.　

— Наслышаны и мы про этого предателя, — отозвался я.　

Лес встретил нас тишиной. Под порывами легкого ветра певуче покачивались сосны. Небо чистое, не зимнее. Хорошо работалось. Поговорили мы о многом. Больше не о войне, не о сегодняшнем дне. Вдруг Сергей неожиданно спросил:　

— Ты ведь учитель, Саша? Историю знаешь, конечно, лучше меня. Скажи: правда, что твои соплеменники помогали Пугачеву?　

— Правда, — ответил я и не без гордости добавил, что ближайшим и верным помощником у Пугачева был башкир Салават Юлаев.　

— Слышал про него, но не знал, что он твой земляк. А судьба его?　

— По цареву указу получил 175 ударов кнутом, вырвали ноздри, заклеймили каленым железом. Умер в тюрьме, только не знаю в какой.　

Еще неожиданный вопрос:　

— Уфа ваша — древний, красивый город?　

— И древний. Как крепость известна с 1574 года. И красивый. Много зелени, воды. Стоит при впадении речки Сутолоки в реку Белую.　

— Как и мой Ленинград, — отозвался Моисеенко.　

— Почему твой?　

— Родился я на берегах Невы в дни свержения самодержавия, — Сергей бросил топор, снял варежки и начал загибать пальцы на левой руке. — Учился в Ленинграде при рабфаке в тридцатом году. Работал немного автослесарем. Разве мало? Слов нет, много хороших городов на нашей земле, но Ленинград неповторим. А люди, Саша, все кремневой породы. Пока пробирался сюда, сколько раз слышал: «Фашист на берегах Невы. Черт ее знает, эту военную судьбину, может и доберутся гитлеровцы до Невы, но в город не вступят. Не бывать этому!»　

Я невольно залюбовался своим новым товарищем. Было в его ладной, крепкой фигуре, в красивом раскрасневшемся лице что-то от сказочно-богатырского, а горячая речь полнилась чертами русского характера — верой, надеждой, любовью.　

На лес уже опускался вечер, когда мы вернулись в деревню. Вскоре пришли Кичасовы и Корякин. Я познакомил их с Моисеенко. В общих чертах договорились о создании партизанского отряда. Сергей пообещал в ближайшее воскресенье побывать на Осынщине, связать нас со своими довоенными знакомыми в Нище.　

Ребята ушли. Наступила ночь. Первая приятная для меня ночь со дня выгрузки нашего полка в прифронтовой зоне. Я не сразу уснул, но спал крепко, без тревожных раздумий и кошмарных сновидений. Желаемое свершилось: создано ядро партизанского отряда, есть энергичный, смелый, идейно убежденный командир. Что им станет старый комсомолец сержант Сергей Моисеенко, я не сомневался.

МЫ — БОЕВАЯ ЕДИНИЦА

Сергей вернулся из Осынщины на третьи сутки. Вернулся довольный. Поначалу он там откровенно переговорил с Надей Федоровой и Ирой Комаровой, а на другой день — с целой группой нищанских старшеклассников.　

— Ребята смелые, — рассказывал мне Сергей. — Среди них один шустрый ленинградский паренек — Павлик Суворов. Жил на Моховой, есть такая улица в Ленинграде, вблизи цирка. Окончил девять классов. Приехал к родным на каникулы. Да и застрял. С Николаем Бабановым они номер откололи — любо-дорого смотреть. Нашлись в Улитине два дерьмовых мужика. Спровоцировали они кое-кого в пьяном угаре растаскивать колхозное имущество. Только к сараям подступились — пули свистеть начали. То Николай с Павлом из-за укрытия пальбу открыли. Пьянчужки, конечно, деру дали, а с одним даже медвежья болезнь приключилась.　

Моисеенко был моложе меня и Корякина, но его умению расположить к себе собеседника можно было позавидовать. Он еще в годы отрочества отличался добротой к младшим и к старшим. Его сестра Екатерина Борисовна Ананьева в одном из первых послевоенных писем ко мне рассказывала:　

«…Приходилось в двадцатые годы жить по-всякому, подчас и впроголодь. Сережа был главным помощником матери. Возвращался из школы — бегал туда босиком даже по морозу, — и сразу за дела по хозяйству: пилить, колоть дрова, носить воду. И никогда не хныкал, никому не завидовал. И почти всегда пел. Пойдет ли в поле пасти корову, поедет ли в лес за дровами или уйдет с мамой на сенокос, — песня с ним неизменно.　

Многие неграмотные женщины приходили к нам и просили, чтобы Сережа, именно он, написал бы от их имени письма мужьям или детям, находившимся в отъезде, где-то на заработках. Женщины диктовали, а Сережа сочинял письма по-своему. Когда потом прочитывал им эти письма, просительницы плакали».　

Сергей был и главным автором листовки, которую мы после его возвращения из Осынщины решили сочинить. Жаль, не сохранился этот документ. Была приятна его оценка старшим Власовым. «Взрывной бумагой» назвал листовку Андрей Лукич. Мы переписали листовку в нескольких экземплярах и пустили ее по рукам в Предкове и Богомолове. Повезло нам тогда — на другой день Николай Кичасов нашел в поле листовку, сброшенную с советского