Царь Сиона - Карл Шпиндлер

— Ах ты, слепая козлиная борода! — злорадно пробормотала Леонора за его спиной и, бросив взгляд в закрывшуюся тотчас снова дверь спальни Маргитты, она вернулась к своей работе, продолжая рассуждать про себя: — Там никого, кроме нее? Через окно, что ли, удрал этот трус? О, в семи водах ее купали, эту хитрую змею.

Бургомистр, в свою очередь, войдя в комнату, пытливым взглядом осмотрел все ее углы; но Маргитта была одна. Она была вежлива по отношению к нему, но серьезное, натянутое выражение ее лица свидетельствовало, что она на забыла вчерашней ссоры. Думая о том, как бы прогнать досадные морщинки с капризного личика супруги, Бергем поцеловал щечку, которая, впрочем, быстро от него ускользнула, пожал мягкие ручки, управлявшие его особой, и сказал нежным голосом, более отвечавшим его прежним годам, чем его старчеству:

— Ну, милая женушка, будем опять друзьями; причина нашей ссоры так незначительна, что я, по чести признаюсь, даже забыл о ней. Сделай и ты то же самое, душа моя.

— Вы забываете также гораздо более важные вещи, сударь, — с пренебрежением ответила Маргитта. — Но у меня еще здоровая голова и неослабленная память. Виновата ли я поэтому, если меня, сударь, огорчает всякий раз дурное обращение? Правда, впрочем, я бы должна давно привыкнуть, прости Господи, к вашим манерам.

— Ну, да, конечно… Но ты знаешь мою горячность… Причина ее только страсть, которая меня сжигает… Кровь во мне кипит и, как бродящее вино, разрывает бочонок, так в моих жилах…

— Не придумывайте таких басен, сударь: вы слишком стары, а потому напрасно хотите выдать старческую слабость и брюзгливость за юношеский жар.

— Ты жестокое дитя! Но ты несправедлива, моя кошечка. Ты хочешь мне отомстить, но ты знаешь сама, что это совсем не так. Я, конечно, не так молод, как ты, Маргитточка, но…

— О, пожалуйста, прошу вас! Оставьте эти ребяческие нежности. «Душа моя», «моя кошечка», «Гритточка» — как противно слышать все это из старческих уст! Ведите себя серьезно, благоразумно и с достоинством, если хотите, чтобы я выказывала вам должное почтение.

— Неблагодарная! Разве не моя безумная любовь к тебе делает меня таким смешным? Да, любовь делает это и с людьми старше меня. Сердись на свои прелести и помирись со мной!

— Вы хотите уверить меня, что вы меня любите? Вы заставляете меня смеяться. Вы огорчаете меня каждый день, вы хотите вогнать меня в гроб; и, при всем этом, я должна верить в вашу любовь.

— Да, да, должна верить! И ты веришь, конечно, маленькая плутовка! Ты знаешь хорошо мои чувства к тебе, и ты сама хотела бы скорее помириться, да нарочно только напускаешь на себя такой строгий вид.

— О, святой Венделин, заступник всех, потерявших голову баранов, помоги этому человеку!

Эта обида, напоминавшая к тому же так ясно о низком происхождении супруги, заставила Бергема вспыхнуть от гнева. С его языка уже готово было сорваться слово, достаточно резкое для того, чтобы заново воспламенить ссору, но он сдержал себя и ответил подавленным голосом:

— Ты глубоко оскорбляешь меня, и если бы кто-нибудь другой позволил себе подобное со мной… — Он остановился и положил руку на кинжал. — Но я прощаю тебе как ребенку; и, чтобы доказать тебе, что я прав и что ты в самом деле рада была окончить ссору, напомню тебе, что ты открыла дверь твоему супругу, прежде чем услышала мой голос. Ты угадала, Маргитта, мое присутствие, потому что меня любишь и…

— Я просто была убеждена, что вы наверное придете. Но я устала от этих длинных разговоров. Ну вот, поцелуйте меня в лоб и пожмите мою руку. Можете погладить подбородок. Вы образумились — и я не сержусь больше на вас. Так вам нравится?… Я умею быть и доброй, не правда ли? Я охотно всегда была бы такой, но вы не даете мне ни времени на это, ни возможности. Вы отвратительный человек!..

Она уселась, как дитя, к нему на колени и продолжала болтать:

— Уж не поцеловать ли мне вас? Ну, попросите хорошенько. Так: сложите руки… сделайте влюбленные глаза. Год назад вы умели еще отлично это делать, а теперь уж так не выходит. А знаете почему? Ваши глаза — как озера, прозрачные только в полдень, а не утром и вечером. И потом морщины заваливают ваши глаза все больше и больше, точно осыпавшаяся насыпь. Посмотрите сами в зеркало: вот эта складочка — видите? — явилась сегодня ночью в первый раз. Бедный бургомистр! Этими глазами вы словили многих женщин, но теперь очарование исчезло. Я хотела бы знать вас, когда вы были молодым: вы, должно быть, были очень красивым мужчиной? А? Что вы ищете там глазами на потолке? Не собираетесь ли вы снова сердиться на меня за эти слова? Вы забыли опять, как следует вам ко всему этому относиться?

— Нет, нет, Маргитта. Конечно, твои шутки показались бы странными, если бы кто-нибудь другой слыхал твои слова, но я знаю настоящее их значение, — ответил терпеливый супруг. — Оставим это; дай-ка мне припомнить, что я хотел тебе сказать. Что-то такое меня мучило, когда я шел к тебе, а вот теперь совсем забыл. Как бы мне вспомнить, о чем это.

— Лета, мой повелитель, только лета, — говорила Маргитта, смеясь. — Память слабеет, это так естественно в ваши годы. Волосы седеют! Мозг тупеет. Только не сердитесь, прошу вас! Чем вы виноваты, что становитесь стары? Вы должны скорее радоваться, что дожили до этих лет. О, в пятьдесят лет ваша Маргитта будет точно такая же. Ну, а теперь давайте вашу бороду: ведь вы любите, когда я ее расчесываю моими пальчиками. Ну-с, вот так, папочка. Хорошо? Приятно вам? А ведь вам очень к лицу, сударь, седая борода.

— С проседью, ты хочешь сказать, с проседью. Правда, она у меня часто подвергалась дождям и непогодам. Ну, и к тому же постоянные заботы об общественном благе. А главное, у меня были прежде совсем черные вьющиеся волосы, они не уступали в цвете черному дереву. Ну, а чем они темнее, тем раньше теряют цвет.

— Правда, супруг мой. Потому и в песнях поется. «Черные волосы — скорбные волосы». Не правда ли, папочка? Но все, что я говорила о ваших глазах и о ваших летах, все это — одни только шутки. У вас еще вполне крепкий и цветущий вид… И я ни в каком случае не желала бы иметь мужа помоложе, который бы меня обманывал. Я горжусь тем, что у меня такой почтенный супруг: ведь я могу вас уважать как отца, а вы меня воспитывать как дитя. Ну, скажите-ка, есть ли в целом Лейдене пара счастливее нас? Я стараюсь облегчить вам тяжесть ваших лет, а вы исправляете мои недостатки. И кто бы поверил, глядя на вас, что вы были свидетелем бракосочетания покойного короля Максимилиана? И то, как вы хорошо помните эту свадьбу, показывает, какая у вас хорошая память. Вы забываете только обиды. А все-таки я должна вам напомнить некоторые мелочи, немножко вас касающиеся: здесь был скорняк Банье со счетом за меха. И потом еще этот странствующий торговец… как зовут его? Франц… Франц… Ну-ка, помогите…

— Франц Гренат, — докончил Бергем, подавляя неудовольствие и смеясь. — Это тот плут из Лиона, с дорогим бархатом, который мы из Антверпена…

— Дешевле получаем, да, но не протканный золотом, супруг мой, это разница. И потом, я вся такая маленькая, много ли его нужно для моего наряда — такая безделица! А вы увидите, папочка, как это мне к лицу. Юбка из красного бархата, отделанная беличьим мехом и протканная золотом — супруга штатгальтера[25] не может лучше одеться.

— Прекрасно, однако счета за жемчуг, английскую обувь с острыми носками, бриллианты лиссабонского ювелира, и… Ах, вот теперь вспомнил, почему мы поссорились: шелковые чулки! Маргитта! Какой демон внушил тебе это желание? Шелковые чулки… Да ведь это весь годовой доход с моих брабантских имений. Такую роскошь могут позволить себе только принцы и королевы.

— Папочка, но разве вы не зовете меня часто вашей королевой и владелицей всего, что у вас есть? И разве какое-нибудь королевство может сравниться с вашим благородным сердцем?

— Как ты умеешь хорошо льстить и ласкать? Но теперь такие тяжелые времена… Мы должны быть готовы ко всему, каждый день. Ты бы послушала, что рассказывал только что фон Бюрен перед своим отъездом…

— Ба, ба! Так он уехал, наконец, этот ублюдок, не то рыцарь, не то босоногий монах! Я очень рада, что его уже нет здесь. Надо быть чем-то одним — или настоящим рыцарем, или настоящим служителем церкви. Вот вы так, наверное, в латах казались бы ангелом, а в епископской митре походили бы на святого.

— Ну, а что касается этого гордого каноника, я бы его через порог этой комнаты не пустила, если бы он оставался здесь еще; он смотрел на меня всякий раз сверху вниз — оттого, конечно, что я не знатного происхождения… А правда, папочка, чтобы не вспоминать больше о нашей ссоре, вы заплатите то, что я осталась должна этим купцам? Этого требует ваша честь столько же, сколько моя. К тому же вы знаете, что никто на свете не умеет быть так благодарен, как я.

— Ну, хорошо, Бог с тобой. Вот моя рука — и да будет мир. А что я вспомнил, когда мы заговорили о канонике?… Да, я слышал, у тебя был здесь гость какой-то? Сегодня утром, не правда ли? Кто это был? Я думал, что увижу его здесь.