Царь Сиона - Карл Шпиндлер

С этой целью он разорвал отношения с родней, отстранил от себя суровых и недоверчивых советников, пренебрег злорадными насмешками сограждан и не остановился перед поруганием герба на доме своих предков сделав хозяйкой этого дома простую служанку, легкомысленную шестнадцатилетнюю девушку, сестру владельца гостиницы «Трех Селедок», Маргитту Бокель.

Странное существо представляла из себя эта Маргитта. Черты ее лица очень напоминали брата, хотя заключали в себе много женственности, и, в общем, ее можно было назвать красивой и привлекательной. Она была маленького роста и худощава, но все ее движения отличались непринужденностью и грацией — качества, редко встречавшиеся в то время у женщин знатного происхождения. Глаза ее сверкали оживлением, и язык редко оставался неподвижным; но мозг ее не отличался содержанием; и лучшие качества души, по-видимому, погибли у нее в самом зародыше. Как по внешности она представляла собой как бы рано созревшее дитя, так и ее капризы, расположение духа и все ее поступки носили на себе печать ребячества. Но все это было так с внешней стороны: с внутренней дело обстояло несколько иначе. При всем своем легкомыслии Маргитта представляла собой натуру вполне созревшую и направленную, несомненно, в дурную сторону. Если она не представляла собой полного подобия брата в отношении дурных наклонностей и страстей, то разве только потому, что уступала ему в физическом развитии. Как бы то ни было, она не стеснялась в удовлетворении желаний, рождавшихся в ней, несмотря на нежный возраст: благодаря раннему чувственному развитию, она искусно прикрывала свои поступки лицемерным обхождением там, где этого требовали ее выгоды.

И это соблазнительное существо, жаждущее власти и наслаждения, Бергем водворил в своем доме как полновластную хозяйку и в первые же месяцы совместной жизни передал в руки маленькой владелицы ключи от всех своих богатств, от своего сердца и собственной воли. Она забавлялась его седой бородой и смеялась над всеми его приказаниями; она злоупотребляла его терпением с таким же легкомыслием, как расточала его золото. Если ему случалось иногда возмущаться против ее своеволия и делать попытки вернуть в свои руки право главы дома, Маргитта умела всегда, соответствующим данной минуте образом, усмирить медведя и сохранить за собой власть.

Она прибегала в этих случаях к помощи лести, шутки или упрямства, смотря по обстоятельствам, и обезоруживала пресыщенного сластолюбца, предпочитавшего в конце концов позорное ложе, усыпанное цветами после сражений.

Ей тем легче было добиться успеха, что она умела пользоваться ослаблением его памяти и овладевавшими им поэтому часто рассеянностью и забывчивостью.

Одно только было, в чем он оставался твердым — это его исключительная приверженность к старокатолическому богослужению, и Маргитта более или менее охотно угождала ему в этом и усердно исполняла все требования церкви.

Было еще одно обстоятельство, о котором мудрый бургомистр недостаточно подумал и которое могло стать для него источником многих неприятностей после свадьбы: это — низкое родство его жены. Но в этом отношении Маргитта была совершенно одного мнения с ним: она презирала своих родных так же точно, как и он. Но и он зато ненавидел так же, как она, своих собственных родственников и кровных.

Таким образом бургомистр и его супруга жили между собой очень хорошо, хотя почти не было дня и часа, когда бы не возникали между ними бурные сцены.

В некоторых случаях недоразумения улаживались прежде, чем ссора принимала слишком жаркий характер; но чаще разражалась буря, и победа решалась не в пользу Бергема. Если супруг не покорялся и старался сохранить свое достоинство, он редко выдерживал характер до следующего утра; и тем торжественнее становились тогда ее победы и его подчинение.

Таким образом протекала его жалкая жизнь, лишенная внешнего спокойствия, с одной стороны, и душевного мира — с другой; несмотря на окружавшие его роскошь и блага мира, он был несчастным человеком, так как нет ничего тяжелее, как муки сердца, увядающего под бременем лет и, в то же время, безумно алчущего наслаждений.

Однажды утром, после бессонной ночи, проведенной в тоске и одиночестве, он сидел усталый и недовольный в кресле и выслушивал жалобы проезжего гостя, остановившегося в его доме.

Последний носил на своем рыцарском одеянии знак достоинства высокого духовного звания и в течение разговора обнаружил не раз, хотя против собственного желания, благородство происхождения и свою принадлежность к каноникам[21]. В его речи, рядом с суровостью знатного рыцаря, проскальзывали выражения, свойственные монастырским кельям и епископским дворцам.

— Да, весь мир теперь опутан сетями дьявольских заблуждений, — со вздохом сказал Бергем, — как могло случиться, что в таком благочестивом городе водворилась безумная ересь.

— Гм… Незначительные на взгляд события, по-видимому, часто влекут за собой большое зло, — ответил каноник. — Мы жили в нашем городе Мюнстере в безопасности и безмятежном покое; и, быть может, ни в каком другом месте звание члена не заключало в себе столько приятности. Мы избирали себе епископа и каноников, оставаясь его советниками, сохраняли за собой возможность действовать его именем, удерживая низшее духовенство в безусловном повиновении и почтении к нам. Один незначительный случай впервые пошатнул епископскую власть; и с тех пор мы все более страдаем от народившегося неожиданно протеста. Одно событие послужило началом всеобщего пожара. Некий Антон Крузе, горожанин, имел дерзость напасть со своими приверженцами на судью в его претории — судебная камера на монастырском подворье, называемая Раем, — и они с позором выгнали оттуда судью. Магистрат хотя арестовал бунтовщика, но некстати выказал милосердие, вернул ему свободу. Епископ — в то время это был достопочтенный Фридрих фон Вид — хотел другим путем исправить неловкий поступок магистрата: он приказал схватить одного из более энергичных друзей бунтовщика, некоего торговца сукнами, Берндта Книппердоллинга, в то время как тот шел в обедне, и заключил его в тюрьму. Этот Книппердоллинг — настоящий злодей и бунтовщик по природе, но, к несчастью, обладает дьявольским умением говорить: оттого у него множество друзей и приверженцев. Последние подняли страшный шум, узнав о том, что он в тюрьме, и вынудили городской совет обратиться к епископу с усердным ходатайством в пользу заключенного. И мы, капитульские, со своей стороны, были настолько слабы, что ради сохранения мира присоединили также и нашу просьбу к ходатайству города. Таким образом эта паршивая овца очутилась, к несчастью, на свободе.

— Да, чего мы не делаем для того, чтобы сохранить мир! — подтвердил со своей стороны Бергем, думая в это время, конечно, больше о своих семейных делах, чем о распрях в древнем епископском городе.

Фон Бюрен продолжал, весь красный от гнева:

— Вы думаете, вероятно, любезный друг, как и многие другие, что этот случай в Раю представляет собой, хотя и печальный, но единственный случай, а между тем это не так: это происшествие есть не что иное, как плод уже глубоко лежащего недуга. Все наши нынешние бедствия пришли к нам из Саксонии: этот изменник, виттенбергский монах, своими мужицкими кулаками разбил окна своей матери-церкви и полными пригоршнями стал швырять туда обманчивый адский пламень. И в этом пламени увидели Откровение безумцы, примкнувшие к своему вождю, как алчные воры следуют за самым дерзким из своей шайки. И если, вслед за появлением этого проповедника, не последовали тотчас повсюду бунты, то во всяком случае он посеял семена, из которых должны были вырасти грабежи и убийства. Мы чувствуем все это на себе уже в течение нескольких лет, несмотря на всю нашу глубокую преданность истинному учению и постановлениям пап и соборов.

— Точно так же и у нас, господин фон Бюрен: во всех углах прячутся такие же приверженцы темных учений.

— Для нас давно стало ясно, как жестоко отплачивается на последующих поколениях забвение наследственных прав и недостаток уважения к древним обычаям. Покойный император[22]должен ответить пред престолом Господа за то, что он ослабил значение рыцарства и ограничил сферу его геройских проявлений. До него сохраняли силу между людьми чувство страха и опасения позора; на каждом холме стоял укрепленный замок, и в каждом замке находились на страже люди, готовые каждую минуту на защиту короля и прав церкви. А почему? Потому что каждому из этих защитников представлялась возможность самому когда-нибудь, благодаря счастливой судьбе, стать князем и духовным или светским вождем. Но с тех пор, как государство стало наследством, переходящим от отца к сыну… с тех пор, как курфюрсты… но не будем лучше говорить обо всех злоупотреблениях и печальных особенностях нашего времени.