Царь Сиона - Карл Шпиндлер

— Да ведь мы и не можем ничего с этим сделать, достопочтенный друг мой.

— К несчастью — да. И те самые, кто призван к созиданию, стремятся к уничтожению: чернь требует себе места рядом с дворянством и духовенством. Да простит Господь тех, кто подал народу эту мысль. Все дурное берет начало от этой черни. И простой народ имеет свою аристократию в лице ростовщиков и богатых купцов, которые суют свои носы и жадные руки всюду, где могут.

— Э, дорогой рыцарь! Купеческая гильдия не заслуживает, однако, такого полного пренебрежения…

— Не придавайте моим словам обидного значения, друг мой. Вы должны забыть совершенно о том, что ваши предки когда-то сидели за прилавком, так как вы вправе давно уже гордиться заслуженно приобретенным гербом. Вы насчитываете четыре благородных поколения, а это что-нибудь да значит. Но, как хотите, я считаю торговое сословие опасным элементом. Купцы владеют всем миром, в их руках скопляются богатства; они владеют оружием сами и оплачивают наемные войска; они кормят народ или заставляют его голодать по своей воле. Торговля требует расширения рынка и потому стремится всегда к новым приобретениям и к движению вперед. Сохранение в силе всего старого, установившихся порядков представляет собой смерть для него. А теперь в руках купечества находится еще и самое острое оружие — успехи знания и мысли. Дух человеческий стал товаром, а не даром небес, как роса, как солнце. Проклятое черное искусство книгопечатания облекло слово телом и сделало его продажным. Подобно блудницам, слово приняло сатанинский характер: и то, что мы называем божественным, как только напечатано, становится орудием дьявола, лицемерной личиной, вводящей в заблуждение несчастную слабую человеческую природу. Библия искажена, искажена всякая правда в ней — и ее приобретают на рынке тем охотнее, чем она дешевле и чем меньше, в сущности, стоит. Все это делает торговый обмен, но еще не довольствуется этим: он не только распространяет по всей стране отраву в виде книг, но также мнения и заблуждения всякого рода — дьявольское наваждение, о котором прежде мы ничего не знали. И вот теперь мы договорились до главнейшего, что я имел в виду… В Мюнстере многие были таким образом уже лютеранами, прежде чем познакомились хотя бы с одной буквой, принадлежащей перу Лютера, этого жреца Ваала. Купцы и приказчики возвращались из своих торговых путешествий, зараженные этими идеями. Они заражали, в свою очередь, жен и детей, слуг и прислужников. Они передавали им этот яд; и достаточно было кому-нибудь из их ближних на улице потереться о рукав какого-нибудь патриция для того, чтобы передать этот яд и ему.

— Вы рассказываете точно нашу историю, — пожаловался в свою очередь бургомистр.

Каноник возразил с той же горячностью:

— Ах, вы находились еще только в чистилище, тогда как у нас в отношении ереси водворился уже настоящий ад! Мы воспитали змей на нашей груди. Служители церкви, которых мы поддерживали нашими средствами, стали перебежчиками и проповедниками Сатаны под самым нашим носом. Бернгард Роттман бежал в Виттенберг для того, чтобы напитаться этой чумой. Несчастный, отверженный город, ставший местом рождения этого дьявола! Иоганн Лангерман — городской советник, Гергард Рейнинг — купец, Книппердоллинг — торговец сукнами и маклер Бегем фон Варендорп приняли на себя роль укрывателей злодея и возвели его снова на кафедру в соборе святого Морица, откуда он, в своих еретических проповедях, стал порицать и хулить все, что люди привыкли уважать. Боже, какие времена, до чего дошла слабость людей! Его предали суду, но и тут он беззастенчиво проповедовал возмутительную ересь, неслыханную еще до этого дня. Все церкви были закрыты для него, но его сатанинские приверженцы воздвигли для него кафедру в склепе на кладбище святого Ламберта. Какое ужасное знамение! Стоя на костях предков, язычник проповедовал ослепленным потомкам! Но этому должен быть положен конец, и эти его слепые приверженцы сложат там же свои кости. Я предвижу этот конец.

— Дай Бог вам оказаться пророком! Без сомнения, наступила пора действовать мечом. Но как отнесся ко всему этому епископ?

— Ваш вопрос раскрывает снова мои раны. Рука, державшая в то время епископский жезл, принадлежала кроткому пастуху, а не сильному владыке. Вслед за проповедью Роттмана на кладбище народ восстал и опустошил все церкви: один только собор остался нетронутым, благодаря чудесному заступничеству свыше. Епископ молчал. Они признали Берндта проповедником церкви святого Ламберта; епископ все молчал. Они стали оскорблять священников у алтарей, прогнали их с амвонов, топтали ногами право и закон: епископ оставался в бездействии. В конце концов он предпочел сложить с себя достоинство; он это сделал в Берне и удалился в Кёльн.

— Мы были тогда здесь очень огорчены, узнав об этом. Его преемник, в свою очередь, не долго сохранял власть и также мало успел сделать.

— Епископ Эрих Брауншвейгский был, напротив, мужественный человек. Он соединил под своим скипетром также Оснабрюк, Падерборн, а, благодаря нашему избранию, также и Мюнстер. Но народ не любил его и пользовался всяким случаем выказать ему свою ненависть. Так называемая реформация с каждым днем завоевывала все большую область и приобретала новых приверженцев. Патриции в лице Германа Биспинка и Германа Тильбека, купцы, те самые, которых я уже назвал, два судейских крючка, судья Арнольд Бельгольт и адвокат Уммергрове — все эти господа признали громогласно новое учение и призвали в город проповедников его. Епископ не намерен был спокойно терпеть это зло и готовился нанести ему удар. Но в это время он умер внезапно в замке Фюрстенау.

— За лишней чаркой вина, — заметил, усмехнувшись, Бергем.

— Не судите, да не судимы будете! — возразил каноник и продолжал:

Таким образом снова освободилось епископское кресло и раскрылись врата для всевозможных ужасов.

Мы сидели на нашем подворье, точно в осажденном замке, не смея снять с себя оружия. Вокруг нас народ шумел и бесновался, и мы не видели ниоткуда помощи.

Однако, не теряя времени, мы избрали нашим епископом уважаемого Франца фон Вальдека, который в то время был уже епископом в Миндене и признан был уже таковым в Оснабрюке. Я и теперь остаюсь при том мнении, что сам Бог руководил нами в этом выборе. Граф Вальдек будет настоящим орудием Господней воли. Он находится в цветущем возрасте, полон огня и жизни и одушевлен гордым сознанием своего высокого достоинства. Он привык с ранних лет повелевать, а не повиноваться.

— Желаю ему успеха. А как народ отнесся к его возвышению?

— С большей яростью, чем когда-нибудь. Попробуйте только раз выпустить зверя из железной клетки, и вы увидите, легко ли вам будет справиться с ним. Его первый патент[23] вызвал грубое неповиновение. Старшины гильдий, мясник Модерсон и скорняк Реддекер созвали представителей разных цехов в доме ремесленного собрания, который по справедливости мог бы назваться в наше время местом сборища дьяволов. Здесь трибун Виндемоллер осмелился предложить открытое признание лютеранства. Книппердоллинг в качестве ярого подстрекателя перекричал более честных из этого гнезда, портного Меннемана и золотых дел мастера Изермана. Отголоски этого шумного столкновения проникли даже в наше мирное монастырское убежище. Все эти люди передрались между собой и в конце концов — о вечный стыд! — гнусная ересь восторжествовала.

— Итак, дошедшие до нас слухи были справедливы?

— К сожалению, да, как нельзя более. Городской совет после слабого сопротивления, был смещен во всем своем составе, священники и члены капитула были изгнаны. Крики «Лютер и Роттман!» немолчно раздавались всюду в наших ушах. Мятежники вооружились, при помощи ландграфа Гессенского, и возвели на почетные места лютеранских проповедников Бриксиуса фон Нордена, Иоганна Гландорпа. Генриха Ролля, которого вы нам подарили — непрошенный дар, говоря по правде — и многих других, именами которых мне не хочется осквернять язык.

Все эти господа заняли церковные места, тогда как настоящие пастыри должны были удалиться из города так же, как и бургомистры Эбервейн Дростэ и Вильбранд Плонис, городской судья Шенкинг, а с ними и такие почтенные, благородные граждане, как Теодор Мюнстерман и Герман Гердэ. В довершение всего и магистрат обратился против своего законного повелителя и епископа оставил без должного внимания даже грамоту, с которой наш император Карл обратился из Регенсбурга к епископу и к бунтовщикам.

Стремясь, пока еще была возможность, прекратить это междоусобие, наш высокий вождь просил помощи у рыцарства на сейме в Биллербеке, но смута уже настолько овладела умами, что даже рыцарство колебалось.

Наконец собрались в Вольбеке депутаты дворянства и викарии епископства с представителями города. Но ничто не могло сгладить взаимную ненависть тех и других. На этом собрании много спорили и ни к чему не пришли. Против воли и желания епископа лукавые говоруны совета города Мюнстера выговорили восьмидневный срок на размышление для бунтовщиков. Последние воспользовались этим временем: Роттман сочинил письменную декларацию, при чтении которой можно было только спросить себя, чего автор ее заслуживает более: виселицы или колесования. Дерзость бунтовщиков еще возросла после того, как Книппердоллинг, с помощью разных уловок, убедил ослепленный имперский суд — скорее плачевный суд[24] — издать указ, предписывавший епископу угомониться. Магистрат, несмотря на все свое позорное поведение, сохраняя еще остаток стыда, не решился воспользоваться этим указом. Но возмутившиеся горожане прибегли к своеволию и, вооружась, напали на воинов, захвативших несколько быков, подлежавших конфискации на основании приказа епископа, потому что они принадлежали приверженцам бунтовщиков. Тут мы, каноники, решили выехать из города, оставив капитул на попечение викариев. Мы поступили так, полагая, что наши советы и свобода наших действий будут полезнее для епископа, чем пребывание наше в возмутившемся городе. Между тем волнение в Мюнстере, по-видимому, еще возросло за это время, которое я провел в отпуске, в гостях у одного моего родственника в Голландии. Думаю так, судя по тому, что епископ снова созывает свой капитул и рыцарей в Дюлькене, куда я и собираюсь.