Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

В лагере он навел кое-какие справки, и один из беженцев на автобусах с пересадками отвез его через иорданскую границу, в Дару и далее в Амман. Оттуда еще один проводник доставил его к Иордану.

На вторую ночь Хасан в сопровождении двух автоматчиков переправился через реку. К тому моменту он уже сменил европейский костюм на традиционную арабскую одежду. Они молча продвигались по Иорданской долине. Один раз пришлось укрыться за кактусами: метрах в пятистах замелькали фонари и послышались голоса солдат.

Хасан чувствовал себя беспомощным, и не только. Сперва ему казалось, что все из-за проводников — ведь от их ловкости и храбрости зависела его жизнь. Однако позднее, когда его оставили одного ловить попутку на сельской дороге, Хасан вдруг понял, что это путешествие — словно шаг назад. Много лет он прожил в Европе: у него была приличная работа, машина, квартира, холодильник и телевизор. А теперь он шагает в сандалиях по пыльным палестинским дорогам своей юности — ни дать ни взять арабский крестьянин, гражданин второго сорта на собственной родине. Приобретенные с годами навыки здесь не сработают: не получится решить проблему, подняв телефонную трубку, вытащив кредитку или вызвав такси. Он ощущал себя одновременно ребенком, нищим и беженцем.

Километров восемь Хасан шел по пустой дороге, затем его обогнал фруктовый фургон, немилосердно дымя и чихая, и остановился в нескольких метрах.

— До Наблуса подвезете?

— Запрыгивай.

Водитель — грузный мужчина с мощными бицепсами — беспрестанно курил и вел машину так залихватски, словно был уверен, что навстречу никто не попадется. Хасану хотелось спать, но шофер болтал без умолку. Он рассказал, что евреи — неплохие правители и что со времен оккупации бизнес процветает, но, конечно же, землю нужно освободить. От его слов веяло неискренностью, хотя в какой именно части, Хасан так и не понял.

На рассвете въехали в Наблус. Алое солнце вставало из-за вершины самарийского холма, город еще спал. Фургон с ревом вылетел на рыночную площадь и замер. Хасан попрощался с водителем и медленно побрел по пустынным улицам, с наслаждением вдыхая свежий воздух, любуясь низкими белыми домиками, впитывая каждую деталь, нежась в волнах ностальгии.

Следуя указаниям, он отыскал дом без номера на улице без названия в бедном квартале, где крошечные каменные постройки лепились друг к другу, а тротуар никто не подметал испокон веков. Снаружи паслась привязанная коза; интересно, что она ест, если трава здесь не растет?

Дверь оказалась не заперта.

Хасан помедлил у порога, справляясь с нахлынувшим волнением. Его слишком долго не было, он слишком долго ждал возможности отомстить за то, что они сделали с его отцом. Он пережил изгнание, стойко перенося боль, он долго вынашивал в себе ненависть — пожалуй, слишком долго…

На полу комнаты спали четверо или пятеро. Какая-то женщина проснулась, увидела его и резко села, сунув руку под подушку.

— Чего тебе надо?

Хасан назвал имя человека, командовавшего фидаями.

После Второй мировой, когда Ясиф отправился в Оксфорд, Махмуд пас овец вместе с отцом, дедом, дядьями и братьями. Если бы не война 1948-го, их жизни так и не пересеклись бы. Отец Махмуда, как и отец Хасана, принял решение бежать. Сыновья — Ясиф был на несколько лет старше Махмуда — встретились в лагере беженцев. На соглашение о прекращении огня Махмуд отреагировал куда острее, чем Хасан, как ни парадоксально — ведь последний потерял куда больше. Однако ярость захватила Махмуда целиком и полностью, он не мог думать ни о чем, кроме освобождения своей родины. Прежде политика его совершенно не интересовала, поскольку пастухам она ни к чему — теперь же он задался целью познать суть вещей. Правда, пришлось сперва научиться читать.

В следующий раз они встретились в пятидесятых в Газе. К тому времени Махмуд значительно вырос, если можно так выразиться. Он прочел Клаузевица, «Республику» Платона, «Капитал» Маркса, «Майн кампф», Кейнса, Мао, Гэлбрейта и Ганди; историю, биографии, классические романы и современные пьесы; прилично говорил по-английски, худо-бедно по-русски и немного по-кантонски. Махмуд возглавлял небольшую группу террористов, совершавшую набеги на Израиль: они взрывали бомбы, стреляли, воровали и так же быстро исчезали в лагерях Газы, словно крысы в помойке. Деньги, оружие и информацию им поставлял Каир, где Хасан в то время работал на подхвате. Встретившись с Махмудом, он заявил ему, что сердцем принадлежит не Каиру и даже не проарабскому движению, а Палестине и готов тут же бросить все — работу в банке, квартиру в Люксембурге, разведку — и присоединиться к борцам за свободу. Однако Махмуд отказал ему: уже тогда задатки командира сидели на нем, как хорошо сшитый костюм. Через несколько лет, прогнозировал он, партизан у них будет хоть отбавляй, а вот друзья в верхах, связи в Европе и в разведке им еще понадобятся.

Работая в разведке, Хасан развил в себе способность притворяться менее проницательным, чем на самом деле. Сперва он передавал примерно ту же информацию, что и Каиру: в основном фамилии лояльных арабов, которые припрятывали свои состояния в Европе и к которым можно было обратиться за финансированием. С тех пор как палестинское движение развернулось в Европе, Хасан стал приносить и практическую пользу: бронировал отели и билеты на самолет, арендовал дома и автомобили, хранил боеприпасы и переводил деньги.

Сам он оружие никогда в руки не брал и слегка стыдился этого, тем паче радуясь возможности вносить свой вклад иными, ненасильственными способами.

В том же году плоды его усилий прогремели взрывами в Риме. Хасан верил в программу Махмуда по распространению терроризма в Европе. Он был убежден: даже с поддержкой русских арабская армия никогда не победит евреев, поскольку те считают себя осажденным народом, защищающим свои дома от вторжения врагов, и это придает им силы. На самом же деле все было наоборот: это палестинские арабы защищали свою землю от сионистских захватчиков. Первые все еще численно превышали последних (включая беженцев в лагерях), именно они, а не толпа солдат из Каира