Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

протекает. Надо мной причудливая пагода с куполом, окруженная греческими колоннами, — что-то вроде беседки в английском загородном саду; такие возводили у себя викторианцы-оригиналы. Передо мной — лужайка, засаженная тополями; издалека доносится музыка: духовой оркестр играет мелодию из Эдварда Элгара. В парке полно народу: дети бегают, собаки носятся, мячики летают.

Не знаю, зачем я тебе все это пишу. На самом деле я хочу сказать, что люблю тебя и хочу провести с тобой остаток жизни. Я понял это через пару дней после нашей встречи, однако не стал говорить — не потому, что не был уверен, просто…

Ну, если честно, я боялся тебя отпугнуть. Я знаю, ты тоже меня любишь, но тебе всего лишь двадцать пять — ты легко влюбляешься (в отличие от меня), а значит, так же быстро и разлюбишь. Вот я и подумал: не спеши, дай ей шанс узнать тебя поближе, прежде чем требовать ответного «пока смерть не разлучит нас». Но я так соскучился по тебе, что больше не вижу смысла выжидать в засаде. Именно этого я и хочу — прожить с тобой всю оставшуюся жизнь. Вот теперь ты знаешь…

Я стал совсем другим. Моя жизнь изменилась во многих смыслах. Даже сейчас, когда я застрял в незнакомом городе в полном одиночестве и мне совершенно нечего делать до понедельника, все кажется иным. Раньше я и не задумывался о своих желаниях — их просто не было. Теперь они появились, и ты — как раз тот человек, с которым я хочу их осуществить. То есть рядом с которым. Ну, и в этом смысле, конечно, тоже… Так, пожалуй, надо сменить тему, а то что-то я размечтался…

Я уеду отсюда через пару дней, пока не знаю куда, и самое неприятное — не знаю, когда мы увидимся снова. Но когда это произойдет, уж поверь мне, я приложу все усилия, чтобы следующие лет десять-пятнадцать мы провели вместе.

Нет, все не то… Я так хочу объяснить тебе, что я чувствую!.. По сто раз на дню я представляю себе твое лицо, мысленно разговариваю с тобой, делюсь впечатлениями, придумываю, что бы ты сказала по поводу статьи в газете, как бы ты оценила этот пейзаж или вон то платье или как бы ты посмеялась над коротышкой с огромной собакой на поводке. Когда я ложусь в постель, меня буквально ломает от того, что я не могу прикоснуться к тебе.

Я очень люблю тебя, моя девочка.

Н.»

Во вторник утром Дикштейну позвонил секретарь Педлера и назначил встречу с боссом.

Они обосновались в скромном ресторанчике на Вильгельм штрассе и заказали пиво вместо вина, поскольку предстояли деловые переговоры. Дикштейн сдерживал нетерпение, ведь это Педлер должен добиваться его расположения, а не наоборот.

— Ну что ж, думаю, мы сможем удовлетворить ваши запросы, — начал немец.

Дикштейн мысленно закричал «ура!», сохранив на лице бесстрастное выражение.

Педлер продолжил:

— Цифры, которые я хочу вам показать, весьма условны. Нам нужен пятилетний контракт. Мы гарантируем фиксированные цены в течение первого года, после этого они могут колебаться в зависимости от индекса цен на сырье на мировом рынке. Кроме того, предусматривается штраф за отмену заказа на сумму до десяти процентов от стоимости годовой поставки.

Дикштейну захотелось сказать «по рукам!» и побыстрее закончить разговор, но он напомнил себе, что нужно доиграть роль до конца.

— Десять процентов — это много.

— Ну, не слишком, — возразил Педлер. — Ведь эта сумма не возместит наши потери в случае отмены. При этом она должна быть достаточно большой, чтобы удержать вас от подобного шага — за исключением чрезвычайных обстоятельств, разумеется.

— Понимаю. И все же хотелось бы обсудить несколько меньший процент.

Педлер пожал плечами.

— Обо всем можно договориться. Вот взгляните на цены.

Дикштейн внимательно изучил выкладки.

— В принципе что-то подобное мы и ищем.

— Так что, заключаем сделку?

Да, да!

— Пока нет, но я думаю, что мы сможем договориться.

Педлер просиял.

— В таком случае давайте выпьем как следует. Официант!

Принесли вино, и Педлер поднял бокал.

— За долгосрочное сотрудничество!

— Да, за сотрудничество, — сказал Дикштейн. Поднимая бокал, он подумал: «Смотри-ка, у меня опять получилось!»

Морская жизнь, конечно, не сахар, но все вышло не так плохо, как ожидал Тюрин. В советском флоте служба состояла из бесконечной тяжелой работы, жесткой дисциплины и отвратительной еды. На «Копарелли» все обстояло иначе. Капитан Эриксен требовал лишь соблюдения мер безопасности и хороших навыков мореплавания. Временами драили палубу, однако никто не занимался покраской или полировкой. Пища оказалась вполне съедобной, к тому же Тюрину повезло делить каюту с поваром. Теоретически его могли вызвать в радиорубку в любое время дня и ночи, но на практике по ночам им никто не встречался, так что ему удавалось даже высыпаться. Словом, образ жизни сложился довольно комфортный, а Тюрин высоко ценил комфорт.

К сожалению, само судно нельзя было назвать комфортабельным: оно отличалось прескверным характером. Как только они обогнули мыс Рат, началась безумная качка, «Копарелли» вращало во все стороны, словно игрушечный кораблик в бурю, и Тюрина одолел приступ морской болезни. Пришлось скрываться, ведь по легенде он был опытным моряком. К счастью, повар в это время находился на камбузе, а его присутствие в радиорубке не требовалось, так что он отлеживался у себя на койке.

Кубрик плохо проветривался и чрезмерно отапливался, на потолке скапливалась сырость, да и столовая была вечно завешана мокрой одеждой, что отнюдь не улучшало атмосферу.

Рацию Тюрин держал в вещмешке, надежно укутав полиэтиленом, обмотав сверху брезентом и свитерами. Однако ее нельзя было установить в каюте, куда любой мог войти. Он уже провел пробный сеанс радиосвязи с Москвой, воспользовавшись судовой рацией и моментом относительного затишья.

Тюрин любил домашний уют и всегда старался по возможности «угнездиться». Если