Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Однако еще сильнее его поразило то, что Малуша сама пожелала выйти за Святослава. Как она могла этого пожелать? Из страха? Или… потому что Святослав предлагал ей возвышение куда более значительное?

Торлейв с самого начала знал, что в этот брак их с Малушей влечет не страстная любовь, а взаимная польза: он давал ей волю и положение, а она ему – княжескую кровь для будущих детей. И они достаточно нравились друг другу, чтобы охотно пойти навстречу чаемым выгодам. Но ему, внучатому племяннику Вещего, оказаться отвергнутым ради жениха того же происхождения, но более высокого положения… И кем отвергнутым – рабыней…

– Теперь ты знаешь все, что произошло, – среди тишины сказал Мистина. – Поезжай в Свинческ, привези Прияну. Этой услугой ты в глазах Святослава обелишь себя, и на радостях он тебя простит, зла держать не будет. А что до Малуши… у тебя будет время все обдумать, взвесить и решить, чего ты хочешь.

Торлейв помолчал. Он знал, что ни в чем не виноват, но от стыда ему было трудно поднять глаза.

– Я знал, что ты прав, – наконец он вынудил себя взглянуть на Мистину. – Ты… как отец со мной говорил. Что бы ни вышло – я не забуду. И тебе, княгиня, спасибо, что как мать ко мне добра.

– Я помогу тебе добыть любую хорошую невесту, – Эльга снова сжала его руку. – И воевода поможет.

Торлейв выдохнул и потряс головой, будто изгоняя все мысли о невестах.

– Когда ехать?

Часть пятая

Искоростень, старая столица древлян, так и не оправился от разорения десятилетней давности. Вершина горы, где он простоял двести лет, по сей день была завалена обгорелыми обломками, остатками жилищ и обугленными бревнами рухнувшего тына. Все это успело порасти бузиной и крапивой, и теперь соваться туда было так же страшно, как в открытую пасть того света. Округа обезлюдела после войны с Киевом, а среди немногих уцелевших жителей ходили страшные рассказы о неупокоенных мертвецах Искоростеня.

Олег Предславич, получив от Эльги землю Деревскую в управление, не стал устраивать новое гнездо на пожарище: ни в Искоростене, ни в полутора поприщах от него, где когда-то жил его предшественник, Свенельд, и где теперь на месте воеводского городца тоже чернело пожарище. Он выбрал место за конный переход на север, на реке Норини. Среди болотистого, лесистого края тянулась огромная холмистая гряда, иссеченная оврагами; с запада на восток она простиралась на три пеших дневных перехода, а с севера на юг – на один. Холмы, заросшие березой и дубом, чередовались с глубокими оврагами. Окружающие болота делали этот край самородной крепостью, в летнее время почти неприступной, и в последние десять лет его население заметно возросло: сюда бежали остатки жителей из-под Искоростеня, Малина и других мест, сильно разоренных войной.

Новый город Вручий стоял на крутом мысу над рекой Норинью. Два глубоких оврага по сторонам мыса защищали его с боков, а со стороны берега Олеговы отроки за эти десять лет вырыли ров с земляной перемычкой и возвели высокий тын поверх вала. В городце жил сам Олег Предславич с дружиной; его люди обзавелись семьями, под его покровительство собрались ремесленники и мелкие торговцы. Вдоль дорог, ведущих к заставам на других концах кряжа, быстро росли села.

Зимой, когда болота замерзали, а реки покрывались льдом, Олег Предславич отправлялся по земле Деревской собирать дань. Себе он поначалу оставлял четверть – на прокорм дружины, остальное отправлял в Киев. После женитьбы на Горяне Олеговне, чему ее отец противился изо всех сил, Святослав увеличил долю тестя до трети и дал ему право торговать с заморьем. В оврагах близ Вручего жители добывали особый розоватый камень, из которого резали пряслица; их охотно покупали и в Киеве, и в других местах, что приносило людям и посаднику хороший доход.

Из-за болот, затруднявших перемещение, гости издалека во Вручем случались очень редко. Поэтому Олег Предславич весьма удивился, когда в самую дождливую пору к нему по Норини явился на двух лодьях важный гость из самого Киева.

Дело близилось к вечеру, накрапывал дождь. Олеговы отроки заканчивали ужинать, и он сам сидел с ними во главе длинного стола в дружинной избе. Вторая жена его, Ярослава, недавно умерла, о третьей он, человек немолодой, уже не думал. Хозяйство в избе вела ключница, но Олег Предславич чаще ел с отроками – был он неприхотлив и не заносчив, хоть и приходился родным внуком Олегу Вещему. И теперь, когда настала старость, а дом его был пуст, Олег Предславич часто вспоминал деда. Знал он его не очень хорошо: Олег-старший рано отослал внука в заложники на север, в Хольмгард. Там Олег-младший вырос, оттуда привез первую свою жену Мальфрид, мать Предславы. Во всех превратностях жизни он помнил деда и надеялся быть достойным его славы и памяти. Но другие оказались достойнее… Поэтому сейчас, когда ему пошел шестой десяток, он и сидел среди болот на Вруцком кряже, а в Киеве золотым столом Олеговым владел его вуйный второй брат[546], Святослав.

Привыкнув к присутствию доброго своего господина, отроки держались при нем свободно, переговаривались, рассказывали разные байки.

– И вот, значит, выхожу я от Угоды, и бочонок тот нежно так к груди прижимаю, будто дитя, – рассказывал Соловец, старший оружник, круглолицый, разговорчивый мужчина средних лет. – Нежень за мной топает. Идем к челнам – пока дошли, я, правда, бочонок два раза в воду ронял, но вылавливал! Влезли мы в челн, весла взяли, поплыли. Как приплыли, лезем на причал, вдруг слышу – бух! Ну, думаю, гора Вруцкая в реку обвалилась. Глядь – а это Нежень! С причала сорвался, пьянь дурная, и опять в челнок рухнул. Я думал, он убился к лешему, а гляжу – лезет опять…

– Да померещилось тебе все! – отбивался Нежень, другой оружник, с которым они вместе ходили в гости к одной вдове в ближней веси, умелице варить мед.

– Да ты не помнишь ничего!

– Я-то помню. Дай я скажу! Пришли мы, я завернулся во все, лег и заснул. Потом чую – тычет меня кто-то… Поднимаю голову, еле глаза разлепил – стоит рядом Верезга и древком сулицы мне в задницу тычет! А я укутался в две шкуры, вставать неохота. Ну, я приподнялся, поведал ему, что сейчас с ним будет – и только слышу такой топот, будто табун…

– Я ж не знал, что это ты! – перебивая общий хохот, вступил в беседу