Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Он сам сказала тебе, да? – ахнула она и тем дала Горяне ответ на вопрос, который та только собиралась задать.

Горяна держалась на удивление спокойно, но вот лицо у нее было такое, будто у нее на глазах раскладывали костер, на котором ее будут жечь заживо. Она чувствовала себя, как те святые девы, которых злые гонители силой волокли в дом разврата. Вот только тем девам Господь приходил на помощь, не давая осквернить их. Муж-язычник вовлекал ее в такой же тяжкий грех, и она никак не могла ему помешать.

– Не будь это грехом, я охотно бы с жизнью рассталась, – сказал Горяна Эльге, обессиленно опустившись на скамью.

На Малушу она едва взглянула, хоть та и забилась в дальний угол, – истинным виновником новой беды в глазах Горяны был другой. Она знала, как легко Святослав ломает чужую волю, и считала Малушу такой же жертвой этого замысла, как себя саму.

– И не думай даже! – строго сказала Эльга. – Погоди, может, я еще измыслю что… Я за Свенельдичем послала. Может, сумеем Малушу с глаз убрать… Отослать бы ее куда подальше…

– Не ее… Я не могу больше с мучителем этим жить. Грех такой век не отмолить… Я только одно себе спасение вижу.

– Какое же? – Эльга в тревоге взглянула на Горяну.

– Принять мне честное звание монашеское.

Эльга смотрела на нее в изумлении, как если бы невестка изъявила желание стать воеводой или посадником. Не повредилась ли умом? Где тут монахи? Во всей земле Русской нет ни одного… кроме Адальберта.

– В стране немецкой немало есть монастырей для братьев и сестер Христовых. Мне бискуп рассказал… Мужи, жены, девы – все жизнь ведут добродетельную, с любовью к Господу. Сказано: бегите, пока есть еще в вас огонь жизни, пока не объял вас мрак смерти… – бормотала Горяна, и ее отрешенный взгляд будто искал духовные тропы, ведущие подальше от земного мира.

– Ты хочешь просить Адальберта, чтобы он…

– Он ведь уезжает… – На глазах Горяны впервые блеснули слезы, будто речь шла о разлуке с самым дорогим ей человеком. – К себе назад. Я поеду с ним. Он отвезет меня в Квед-лин-бург, – старательно выговорила она длинное непонятное слово. – Там уже лет двадцать с лишним, как Матильда, королева, мать Оттонова, монастырь устроила для самых благородных жен и дев, чтобы служили богу… Они примут меня. Там я отдамся богу, чуждаясь мира и всех дел его. А к тому, кого бог принял в число детей своих, никакое зло мирское повредить уже не может…

Святослав был несправедлив к Адальберту – тот вовсе не пытался чему-то учить Горяну, после своего поражения считавшего себя и не вправе это делать. Но ей не требовались слова, чтобы у него учиться. Она увидела дело, тот самый подвиг веры, о котором мечтала. Отец Ставракий и Эльга, люди благоразумные, старались доводами рассудка утишить ее горение, примирить с судьбой – а Адальберт показал ей подвиг, к которому она стремилась, и тем вмиг стал ей самым близким человеком на свете. Сейчас, когда ей грозили разом и грех, и бесчестье, он стал в ее глазах божьим воином, святым Георгием, посланным ее спасти. И только бы он позволил ей следовать за ним – ничто не устрашило бы ее на этом пути.

Эльга слушала бессвязное бормотание Горяны, видела темные глаза, устремленные далеко-далеко от этого мира. Сегодняшний день казался длинным безумным сном, а утро, когда она навещала Святанку, отодвинулось назад года на три.

Если говорить о ней самой, Горяна права, отрешенно думала Эльга. Мирская жизнь, особенно с мужем-язычником столь неукротимого нрава, как у Святослава, оскорбляет ее на каждом шагу. И если Господь не совершит чудо и не обратит его самого, то Горяна обречена на жизнь мучительную, но это не те мучения, которые она жаждет претерпеть. Мучения святых возвышали их – как она думает, – а ее эти мучения только оскорбляют и отдаляют от бога. Ей и в самом деле было бы лучше уехать, если Адальберт согласится взять ее с собой и отдать под покровительство старой королевы Матильды. Горяна и родом, и положением, и благочестием украсит обитель, предназначенную для жен высшего благородства.

Но Святослав? Он ведь столько раз говорил, что не выпустит ее из рук…

Однако о подобном выходе он ведь и не подозревает. Стань Горяна монахиней, она никогда уже не будет ничьей женой, кроме Христа. А его соперничества в борьбе за киевский стол Святослав не опасается. Так, может, есть надежда князя уговорить?

От этой мысли Эльга воспрянула духом.

– Ступай к Адальберту, – сказала она. – Если он согласится и пообещает передать тебя королеве Матильде… Я, может, и уговорю Святослава тебя отпустить.

* * *

Возлюбленную сестру свою Бертруду приветствует смиренный Адальберт

Снова и снова благодарю тебя за твой дар, небесная моя отрада. Ибо едва я впервые увидел ее возле моего скорбного ложа, как понял – это твоя посланница. Ты не могла сама явиться, чтобы утишить мои страдания, но послала ее – эту молодую скифянку, жену Святослава. Она нехороша собой – слишком смуглое лицо, слишком узкие глаза, выдающие ее происхождение от болгарских скифов, да и зубы, хоть и белы, довольно неровны. Не сравнить с тобой, посрамляющей ангелов твоей златокудрой прелестью. Но душа этой женщины – чистейший алмаз благочестия, и в этом она достойная твоя сестра. Спасаясь от тиранства мужа, вовлекающего ее во все большие и большие грехи, она молит меня позволить ей не расставаться со мной, следовать за мной, чтобы стать послушницей в Кведлинбурге, в обители королевы Матильды. Только сам Господь знает наши пути. Быть может, вовсе не затем он привел меня сюда, в эти края, как все мы думали? А лишь затем, чтобы я спас эту единственную душу, единственную достойную быть спасенной? Если так, то горяча будет благодарность моя Господу. Если я привезу ее, жену самого тирана, этого нового Хлодвига, не желающего стать новым Константином, то никто не посмеет подумать, будто я дурно употребил данное мне благословение и не преуспел по своей нерадивости.

Она сказала, что королева Хелена одобряет ее желание и будет просить сына, чтобы тот ее отпустил. Не знаю, сможет ли мать склонить его жестокое сердце к этой смиренной