Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– А ты знаешь, почему мы так решили. Но теперь совсем другое дело!

– Какое – другое? Она по-старому правнучка Вещего. Не Улеб – так другой ей жених найдется и на мое место полезет. А я не могу весь век дома сидеть, свой стол сторожить!

– Горяна не хочет больше замуж. И ты можешь не разводиться с ней, а просто отпустить жить к отцу. Прияна ведь требовала только этого – чтобы Горяны не было с ней в одном городе.

– Ну, хочешь, я ее в Вышгород к тебе отпущу? Но чтобы оттуда – ни ногой.

– Заточенья она не заслужила. Ей и так худо пришлось.

– Ты же понимаешь, что такое власть! – Раззадоренный Святослав встал, подошел и остановился напротив матери. – Да обое рябое – хочет она или не хочет, разведусь я с ней или не разведусь! Она только поводом послужит, если какой-нибудь клюй пернатый захватит ее и скажет, что теперь он – князь деревский и полянский!

– Да какой… кто это может сделать?

– Кто-кто… – Святослав отвернулся. – Етон. Или из деревских псов недобитых кто-нибудь.

– И что же ты, – Эльга с тоской взглянула на него, – весь век думаешь вот так жить: на словах две жены, на деле ни одной? Чего ты выжидаешь? Пока «горе забудется, Бальдр возвратится»?[526]

Святослав только махнул рукой, не имея внятного ответа.

Вывести его из этого положения могла только смерть Горяны. Эльга понимала это и, хотя она не могла подозревать родного сына в умысле на жизнь собственной жены, думать об этом было очень тревожно.

– Ну когда уже греки эти твои приедут? – с тоской проговорил Святослав. – Хоть эту бы заботу с плеч долой да в поле…

* * *

Купалии вышли странные. Малуша явилась на луг над Днепром вместе со всем княгининым двором – с госпожой, ее дочерью, боярынями и служанками. Народу было множество – даже больше обычного, и везде кучками бродили и сидели варяги. Опасными они не выглядели – дружелюбно улыбались щербатыми ртами, шутливо кланялись проходящим девушкам и молодухам, иные даже нацепили на головы венки, стараясь показать, что пришли не браниться, а веселиться. Глядя на девичьи игры и пляски в кругах, весело кричали, выражая восхищение. Пытались подпевать – особенно занятно это выходило у тех, кто не знал славянского языка, и девки едва могли идти от смеха. Мало-помалу девки осмелели, начали улыбаться им, а самых молодых и приглядных собой варягов даже приглашали в игры. Девки – они такие: даже зная, что их чары могут навлечь беду, все-таки стараются еще кого-нибудь завлечь, а сознание опасности их только раззадоривает.

Везде вокруг луга, в тени на опушке, виднелись лошадиные морды, иной раз тоже украшенные венками, – воеводские отроки несли дозор. Им было запрещено отвлекаться на девок и на игрища, отходить от щитов и копий, кроме как по нужде. Мрачные, отроки валялись на траве близ своих лошадей и бросали на варягов далеко не дружелюбные взоры. Мало того, что пришлецы мешают им веселиться, так еще и заняли их места!

Острогляд развалился возле княгини на ковре, поблизости от привезенной бочки с пивом; его подзадоривали идти скакать через костер, он отвечал, что вот сейчас допьет и пойдет. Вот только «допью», судя по всему, относилось не к рогу в руке, а к бочке.

– Идите, погуляйте, пока светло, – сказала Эльга девушкам. – Как начнет темнеть, все домой.

Малуша чинно сошла с пригорка и направилась к девичьему кругу. В беленой сорочке с вышитыми рукавами, в красной полосатой плахте, что так привлекательно подчеркивала тонкий девичий стан и плотно обхватывала бедра, с тканым узорным поясом, с длинной светлой косой, она ступала величаво, гордо держала голову, чувствуя себя самой высокородной девой в Киеве. Девки водили широкие круги – один в другом – сложного рисунка вокруг Величаны, одетой в рубаху с рукавами до земли, и Малуша встала со всеми.

На Купалу раным-рано —

Ой Ярила, ранечко!

Солнышко рано всходило —

Ой Ярило, ранечко!

Рано всходило, поля осветило,

Девок, отроков разбудило.

Работы давало, в поле посылало,

Кабы отроки огни палили,

Огни палили, поле святили,

Кабы ведьмы залому не ломали,

У коров молока не отбирали.

А девушки чтоб цветочки рвали,

Цветочки рвали, веночки вили…

На Купалу раным-рано,

Ой, Ярило, ранечко!

Протяжное пение сотен голосов заполнило весь луг; каждый чувствовал, как эти голоса мощным потоком захватывают душу и уносят в самые небеса. Отдавшись этому чувству, Малуша ступала по траве, как по облаку, чувствуя себя разом в прошлом, настоящем и в будущем. Купалии – тот день, когда девица находит судьбу свою, и Малуша знала: ее пора пришла. Больше она не была одинока; все уже назначено и решено. Сердце колотилось, и от чувства близкого перелома было и страшно, и радостно. Исподволь поглядывая по сторонам, она точно знала, кого ищет.

Наконец близ воеводских отроков на опушке мелькнула знакомая светловолосая голова. Торлейв вышел на луг, остановился и огляделся, уперев руки в бока, будто прикидывал, что ему делать со всем этим светом. На шее у него висел венок, и Малушу кольнуло неприятное чувство – уже успела какая-то коза всучить!

Оглянувшись и заметив ее, Торлейв подмигнул, потом направился к ней. У Малуши дико билось сердце – никогда раньше она так не волновалась при виде него. Казалось, если что-то не случится вот прямо сейчас – не случится уже никогда.

Но вот песня закончилась, и Малуша вышла из круга. У нее еще не было венка, и она плавно двинулась в сторону рощи – цветочков поискать.

И на полпути встретила Торлейва. Совершенно случайно…

– Будь цела! – Торлейв улыбнулся и наклонился, чтобы ее поцеловать; Малуша не ответила, не находя слов. – Вывела вас все-таки княгиня?

– Да. Только сказала, чтобы в сумерках мы домой шли.

– Это разумно. А то я чую, к ночи без драк не обойдется, – Торлейв огляделся, будто оценивал поле будущего боя. Сам он, несмотря на венок, среди общего возбуждения выглядел таким же спокойным, как всегда. – Варяги вон своих три бочки пива привезли. Сейчас-то подольских угощают, а к ночи сами упьются… и забудут, что здесь не Царьград и они не грабить пришли.

Он вроде бы шутил, и Малуша улыбнулась.

– А ты что же – варягов боишься? – немного опомнившись, она метнула на него дразнящий