Длинная цепь - Е. Емельянов

потому раб и продолжает быть рабом? Впрочем, Риг не стал бы на него нападать в любом случае — нет в этом ничего достойного, мелочно оно и глупо. Любой северянин бы, иссякни у него слова, добавил к спору кулаки или оружие, но Риг действительно был не совсем своим даже в родном городе.

Больше они с Трёшкой не разговаривали, а вскоре раба на посту сменила Дэгни Плетунья — с ней-то уж разговора не сложишь точно. И не только благодаря её изысканному запасу слов. Мелкоглазая бродяжка без рода и племени точно была северянкой до самого дна, в том смысле, что могла и ножом своим полоснуть Ригу по горлу или лицу. За малейшую обиду, не думая, просто по принципу «сделаю, и будь что будет». Вот оно, лицо Севера. Никакого желания этому соответствовать Риг в себе не находил, и искать не собирался.

Когда же взошло невидимое солнце, Риг почувствовал странное, усталое облегчение. Первый день позади. На один день в этом проклятом месте стало меньше. Даже Свейн, все так же мычащий что-то монотонное и однообразное, не вызывал больше ненависти. Лежал себе и пучил безумные, не моргающие глаза на всех, кто собрался вокруг него, весь напряжённый, как натянутая тетива без вложенной стрелы, но в целом смирный.

— Надежда есть? — спросил Эйрик Весовой у безумного капитана отшельников, после того как тот осмотрел их связанного товарища.

— Надежда всегда есть, даже на этих забытых берегах, куда боги боятся бросить свой взгляд и свет не рискует опускаться на эти глубины, полные чудовищ и, что пугает даже тех тварей глубинных, полные холодной морской пустоты. Надежда есть, и иногда её больше, хоть руками грязными хлебай — не напьёшься. А когда-то, — Синдри вздохнул. — А когда-то её меньше.

Кивок головы. А потом Эйрик воспользовался своим изысканным мечом — раз, и всё.

Нет человека, нет жизни.

Риг уже видел мёртвых, и уже участвовал в настоящем бою, может быть, даже убил кого-то, хотя вряд ли. Но это — другое. Неправильное.

— Даже от берега ещё не отошли, — сказал кто-то.

— Сам дурак. Нечего было первым в пекло голову совать.

— Показать себя хотел.

— Сын рабыни, обычное дело.

Они пытались найти причины, закономерности, определить ошибку, которая привела Свейна, живого, к тому, что стал он мёртвым. Хотели понять, что нужно или не нужно делать им самим, чтобы избежать подобной участи. Но каждый понимал: Свейн погиб в первую очередь потому, что оказался на Мёртвой Земле. Случайность, нелепость — это мог быть любой из них на самом деле. Но даже не так, хуже. Он погиб потому, что родился — неизбежное ждёт их всех, они лишь забыли об этом. Теперь вспомнили.

— Он сдох, — сказал Стрик бездомный. — Берём его вещи.

Эйрик Весовой первым взял свою долю припасов погибшего, забрал себе плащ мертвеца, после чего уже другие растащили остатки. Точно падальщики, Риг среди них. К своему удивлению он нашёл среди вещей Свейна довольно подробные карты Виргелийского побережья, с пометками неразборчивым почерком. Зачем они сыну рабыни? Что он планировал, как видел свою дальнейшую жизнь? Почему-то не мёртвое тело, с одежды которого срезали пуговицы, и не лужа тёплой крови, но именно эти карты зацепили Рига больше всего.

Мёртвый Дикарь Синдри не забрал ничего, лишь достал нож и покрутил свой жуткий посох с вырезанными на поверхности лицами всего отряда. Нашёл там Свейна и грубо перечеркнул его портрет крестом.

— Надо помнить, кто погиб, — сказал он. — Мертвецы бывают хитрыми.

Ещё до того, как с тела Свейна Принеси сняли последние ценности, Эйрик первым зашагал в сторону уходящего в небо света. Синдри, как проводник, шёл рядом, по левую руку от него, а Кэрита, нервно заламывая свои хрупкие пальцы, шла с правой стороны. Остальные шли за ними, шаг в шаг, длинной цепью. Риг оказался в середине, за широкой спиной старшего брата, дрожа от холода и чувствуя, как болит уставшее тело. Он старался не оборачиваться, но в какой-то момент любопытство все же взяло вверх.

Бездыханное тело Свейна все так же лежало на песке, ровно как они его и оставили. Никто не предложил вернуть его в море, никто даже не прикоснулся к нему — без какой-либо особой причины, просто на всякий случай. Но его однообразные, монотонные стоны словно железом калёным отпечатались в памяти, продолжали крутиться в голове. Три пустых лодки понуро стояли на берегу.

Второй день.

Двадцать три дня в одну сторону, столько же обратно.

Сорок пять дней до их возвращения, или даже сорок четыре, если округлить.

Пусть будет сорок четыре.

Пожалуйста.

«Шлюпка»

Сказка, рассказанная Мёртвым Дикарём Синдри

Разбушевалось море, расподнимало волны свои великие, и набросило их покрывалами на корабль большой, на щепку большую по меркам самого моря бескрайнего, на творение рук человеческих, что возомнили себя выше всего. Рвало и швыряло, топило и метало, заливало и выворачивало море большой кораблик с маленькими человечками. Не сдюжили человечки, погибли все как один, но один не погиб.

Один человек уцелел там, где погибла команда, шлюпка осталась на плаву там, где корабль съело пучинами, ибо есть на душах у нас письмена, и говорит душа наша, что надобно к исполнению, а чего не суждено стать никогда, и нигде, и никем. Кому суждено утонуть — те утонут, а кому суждено плавать — всплывут. И если суждено тебе жить на шлюпке, в компании мёртвого товарища, пить его мёртвую кровь, и рвать зубами его холодную, жёсткую плоть — так и быть тому, такова судьба твоя. Как судьба твоего мёртвого друга — стать домом для мерзости ползучей, что делит с тобой твою трапезу, что сами становятся твоей трапезой, давящей на горло, выжимающей слезы трапезой. Пища, что ломает твой дух через насыщение тела, когда все твоё естество противится, противно тело твоё само себе, и лишь страх смерти, медленной и тяжёлой, давит на другую чашу весов, перевешивает, но не сильно совсем, едва-едва перевешивает.

А когда нет больше сил и возможностей насыщаться плотью мёртвой, приходит судьба насыщаться плотью живой. Не каждому выпадает такая судьба. Не каждый может чувствовать вкус собственной боли, упиваться собственным страданием, вгрызаться в жёсткие мышцы зубами, да кончиками зубов собирать остатки тёплого мяса с костей собственных. Грызть хрящи своих же суставов, грызть собственные кости ради жизни