Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

Слуга молча кивнул головой. В Арагоне и Наварре жители — народ неразговорчивый, настолько неразговорчивый, что, встречаясь с кем-нибудь на улице и здороваясь, они сокращают даже самое приветствие.

— Buenas, — скажут они и только.

— Ну, поезжай с Богом, — сказал граф.

Слуга бесшумно исчез из комнаты: в эту жаркую, сухую погоду никто из них не носит кожаной обуви.

Теперь Памплона соединена уже железной дорогой. Можно проехать туда и на почтовых лошадях. Но в то время, как и теперь, какое-нибудь важное письмо лучше было посылать с нарочным: власти до сих пор смотрят на железную дорогу подозрительно, видя в ней средство для распространения недовольных правительством. Каждый поезд и теперь еще осматривается на каждой остановке двумя стражниками.

На следующий день граф Саррион поднялся рано. Он знал, что Марко, наделенный инстинктами охотника и тем глубоким знанием чувств и действий других, даже животных, благодаря которому из человека получается или охотник, или вождь, уже не выпустит из рук ту маленькую нить, ведущую к происшествию на улице св. Григория, которая случайно оказалась у него в руках. Когда-то в молодости граф занимался политикой. Но, подобно тому, как старый моряк, утомленный борьбою с бурями, начинает в конце концов относиться к буре с некоторым презрением, так и он, пережив порочную монархию, продажное время регентства, затем бурю анархии и кратковременную смешную республику, стоял теперь в стороне от всего этого и с полупрезрительным равнодушием смотрел, как волны жизни одна за другой проходили мимо него.

На улицах Сарагосы его знали хорошо; он не раз наводил здесь справки о том, не видал ли кто-нибудь его старинного друга Франциско де Модженте, который собирался тайно вернуться в родной город, откуда он был изгнан в бурные дни царствования королевы Изабеллы. Де Модженте, вмешавшись в политическую жизнь Испании, попал в такое положение, что ссылка стала неизбежной и не могла быть заменена никаким другим наказанием, хотя друзья и враги одинаково хлопотали о его возвращении, если он подчинится известным условиям. Но не таков был де Модженте, чтобы подчиняться условиям.

Выпив свой утренний кофе, Саррион отправился на улицу св. Григория. Из дверей старого собора неслось громкое пение: там служили раннюю обедню. Какой-то запоздавший священник чуть не бежал в собор, чтобы получить право сказать, что и он отстоял обедню. Наоборот, нищие плелись к собору ленивой рысцой: исходя из философского убеждения, что милосердные благодетели могут подать им и после обедни, они не считали нужным являться на соборную паперть слишком рано.

Саррион скоро нашел место убийства, которое он видел накануне при свете луны. Вот здесь повернул этот человек — может быть, Франциско де Модженте. Вот здесь, около вечно открытых ворот необитаемого дворца он стоял, прижавшись спиною к стене и отбиваясь от нападения. Вот тут он упал. Вот с этого угла явился ему на помощь монах — обстоятельство довольно странное, так как церковь всегда была враждебна изгнаннику.

Саррион видел, что раненого понесли за угол улицы св. Григория и площади св. Бруно. По движениям тех, кто нес тело, Саррион сообразил, что они направлялись в дом, стоявший сейчас же за углом, против высокого здания епископского дворца.

Проследив мысленно каждый шаг этих людей, Саррион решился войти в заподозренный им дом. То было огромное здание, разделенное на множество мелких помещений. Раньше он никогда не обращал особого внимания на ворота этого дома. Подобно воротам других больших домов, они были высоки. За ними виднелась каменная лестница. Целый день они оставались открытыми, а лестница, очевидно, была в общем пользовании, о чем свидетельствовала накопившаяся на ней грязь.

Пока Саррион разглядывал двор, на лестнице показалась какая-то фигура. Зная, что он прекрасно известен всем в лицо, и не решаясь направиться в какое-либо помещение, на которые разделялся дом, Саррион остановился в воротах и стал ждать. Вглядевшись пристально в фигуру, спускавшуюся по лестнице, он узнал в ней своего старого друга Эвазио Мона, который, как всегда, улыбался и, казалось, готов был приветствовать всякого в это чудное солнечное утро.

Уже много лет не приходилось им встречаться. Их связывали дружеские отношения, завязавшиеся еще между их родителями. Эти отношения перешли и к ним по наследству, но личных симпатий, которые бы связывали, их, между ними не было. Когда они оба вышли из детского возраста, их пути разошлись и, хотя потом они и встречались неоднократно, тем не менее каждый шел своей особой дорогой. Саррион оставался светским человеком, Эвазио готовили в духовное звание.

— Не раз я спрашивал себя, почему это мы никогда не сталкивались с Эвазио Моном, — говаривал иногда Саррион своему сыну.

— Для того, чтобы столкнуться, нужно обоюдное желание, — подумав, отвечал Марко.

И это, быть может, было единственно правильным объяснением.

Саррион поднял глаза и с любезной улыбкой, но важно поклонился Эвазио. Оба сняли шляпы с какой-то преувеличенной любезностью.

— Вот не рассчитывал видеть вас в Сарагосе, — мягко сказал Мон.

Воспитание кладет на человека печать, неизгладимую на всю жизнь. Глядя на Эвазио, сразу можно было сказать, что он учился в семинарии, которой не забыл.

— Что это за дом? — спросил Саррион. — Я как раз шел туда.

Мон обернулся и легким жестом указал на эту груду камней и цемента.

— Самый обыкновенный дом, друг мой, такой же, как и другие дома.

— Кто здесь живет?

— Разная беднота. Как во всяком другом доме, народ, которому приходится помогать, но которого нельзя не презирать.

Он рассмеялся и пошел было вперед, направляясь, по-видимому, без всякой цели в сторону, противоположную от дома, который был, как и все другие.

— Презирать только потому, что он беден? — спросил Саррион, не обнаруживая ни малейшего желания следовать за Моном.

— Отчасти и потому, — согласился Мон, поднимая палец. — Ведь только дураки остаются бедняками в этом мире, друг мой.

— В таком случае, зачем же Господь Бог послал в мир столько дураков?

— Вероятно, потому, что мудрецов Ему не нужно.

Их разговор как-то вдруг оборвался. Несколько минут они стояли молча, поглядывая друг на друга.

— Если хотите, я скажу вам, зачем я иду в этот дом. Я ведь давно уже перестал интересоваться политикой нашей несчастной страны.

Мон сделал жест, как бы желая сказать, что Саррион поступил умно и что не стоит об этом и разговаривать.

— Вчера вечером на этой улице было совершено нападение на человека. То было делом обычных уличных головорезов, надо думать. Я все это видел с моего балкона. Вот с этого угла его видно.

Он повлек Мона на угол и показал ему на свой мрачный дворец, высившийся в конце улицы.

— Было темно, и я не мог рассмотреть всего, — продолжал он, невольно отвечая на вопрос, который волновал в это время его собеседника, мерившего глазами расстояние.

— Мне кажется, раненый был перенесен сюда. Я не успел ему на помощь. Прежде, чем я спустился, все исчезли.

— Это делает честь вашему доброму сердцу, что вы интересуетесь судьбой какого-то мазурика, к тому же, вероятно, и пьяного, ибо иначе он не рискнул бы бродить здесь в такой поздний час.

— О часе я не говорил.

— Я предполагаю, что это было поздно, — отвечал Мон с усмешкой. — Такие происшествия не бывают в раннее время. Впрочем, займемся лучше розыском вашего распутного protege.

И он быстро повернулся к дому и пошел вперед.

— Я имею основание думать, — продолжал Саррион, не спеша, двигаясь за ним, — что этот человек был мой старинный друг.

— В таком случае, Рамон, он должен быть и моим другом. Кто же это?

— Франциско де Модженте.

Мон остановился. На лице его появилось выражение самого искреннего удивления. А между тем его глаза под опущенными веками зорко смотрели по сторонам.

— Наш бедный, полоумный Франциско! — воскликнул он. — Вы имеете какие-нибудь известия от него?

Он задал этот вопрос равнодушным тоном, уже поднимаясь по лестнице.

Ответа не последовало: Саррион самым внимательным образом осматривал ступени лестницы.

— На ступенях капли крови, — сказал он. — Лужа крови на улице засыпана пылью. Засыпаны пятна и здесь. Но если пыль стряхнуть, их видно ясно.

Сняв перчатки, с которыми испанцы не расстаются, выходя из дому, Саррион обтер ими пыль.

— Да, вы правы, — согласился Мон, рассматривая пятна, — пойдем на разведку дальше. Я тут многих знаю, в этом доме. Тут все народ бедный. Из них я кое-кому помогаю как могу, когда приходится тяжело зимой.

Теперь он весь превратился в любопытство и старался всячески помочь своему другу. Он настаивал на том, что необходимо перерыть весь дом и опросить всех его обитателей.