Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

— Идем, — сказал он. — Помолимся прежде, чем ложиться спать.

VII

То или другое

Письмо графа Сарриона было вручено посланцем его сыну в собственные руки.

Горец исполнил данное поручение так, как ему было сказано. Узнав, что Марко предается любимому своему развлечению — ловит рыбу, он, постояв несколько минут на берегу, осторожно вошел в воду и, подойдя к Марко, не обращавшему ни на что внимания, тронул его за локоть.

Последний отпрыск рода Саррионов имел вид человека выдержанного и терпеливого. Взгляд его, как у всякого, кто имеет дело с природой, был спокоен, движения медленны, как у человека, видящего далеко впереди себя.

Посланец, передав письмо, стал в сторонке, поглядывая, как вода бурлила около его шерстяных чулок. Несмотря на различие происхождения, между этими двумя людьми чувствовалось своего рода братство. Так бывает, впрочем, всегда, когда люди живут на открытом воздухе, на широкой груди матери-природы.

Марко передал свою удочку посланцу. Сморщенное, словно каштан, от жгучего солнца лицо последнего осветилось радостной улыбкой.

— Вот, вот, — промолвил он, указывая на водоворот под старыми вязами. — Тут рыба крупная. Я ее сейчас подсеку.

Он осторожно пошел назад к берегу, на котором блестела ярко-зеленая, уже раз скошенная трава, и сел.

Марко долго читал письмо.

«Ты мне нужен, и я жду тебя в Сарагосе», — писал ему отец.

Вот и все.

«Марко явится и ему не нужно объяснять причины, — думал граф Саррион. — К тому же было бы опасно пускаться в объяснения».

И он был прав.

Река, в которой Марко с таким удовольствием ловил форель, была северным притоком Эбро, который в течение целого века непрестанно окрашивался кровью, и на правительственных картах отмечалось, что орошаемая им местность никогда не платит никаких налогов и не желает знать, какую форму носят королевские войска.

Торре-Гарда — длинное двухэтажное здание, стоявшее в глубине речной долины на вершине холма, в течение сорока последних лет редко когда стояло пустым. Вся долина этой реки, прозванной Волком, начиная от мрачных Пиренеев, стоящих словно часовой у ее истока, и до залитых солнцем равнин Памплоны, где Волк впадает в другую реку, — вся эта долина находилась в мирном владении Саррионов.

— Мы будем сражаться за короля, когда получим короля, достойного того, чтобы за него сражаться, — говорили жители этой долины. — Но за себя мы готовы сражаться, когда угодно.

Ходили слухи, что они в этом случае только повторяли то, что им подсказывали Саррионы. Ни один карлист не заглядывал сюда.

— Не стоит брать приступом эту Торре-Гарду, — говорили они.

— А пока вы не возьмете Торре-Гарду, вы не овладеете и Памплоной, — отвечали местные жители, прекрасно знавшие, что такое партизанская война.

Таким образом, долина реки Волк все ждала короля, за которого можно было бы сражаться, а пока что не платила податей, не испытывала никакой потребности в почте и чувствовала себя прекрасно.

Карлисты водились и здесь, на горах по обоим берегам реки. На северном конце долины лежал вечный снег, который и питал реку Волк во время летней жары. В другом, нижнем конце долины, где дорога была настолько широка, что могли разъехаться между собой два экипажа, нередко проходили патрули из Памплоны — этого оплота роялизма. Однако правительственные войска никогда не рисковали подниматься вверх по долине, которая походила на мышеловку, где карлистский кот из-за каждой скалы мог отрезать им обратный путь. Со своей стороны, и карлисты не решались спускаться вниз, где Волк, сжатый горами, стремительно катил свои волны; ибо в Памплоне, стоявшей отсюда всего миль на десять, было сорок тысяч гарнизона.

Такое положение дела вполне оправдывало предосторожности, с которыми Саррион послал письмо сыну.

Пока Марко читал письмо, перед ним стояла большая белая собака с одним рыжим ухом, что-то вроде отдаленной пародии на пойнтера, и, казалось, ждала, чтобы он прочел письмо и ей. Собака, как будто понимая, что она не пойнтер, старалась загладить недостаток своего происхождения необыкновенным любопытством и поспешностью, с какой она исполняла все приказания. Называлась она Перро и когда-то была подобрана на границе, где собак обыкновенно дрессируют для контрабандных услуг. Марко нашел ее умирающей от голода, далеко от этой долины. Сначала ее пристроили оберегать здания Торре-Гарды, но впоследствии, благодаря своей необыкновенной понятливости и терпению, она проложила себе путь и в людское общество.

Перро надоело смотреть на бурлившую воду, и он стал перед хозяином, как бы ожидая приказаний.

Марко никогда не разговаривал с этой собакой. Он был свидетелем, как Испания, благодаря излишней болтливости, подверглась полному унижению, и это зрелище раз навсегда отучило его быть разговорчивым.

Он редко когда говорил без надобности. Если ему надо было что-нибудь сказать, он говорил. Если такой надобности не было, он молчал. Такое свойство, конечно, очень неудобно для развития общественных отношений, и Марко оказался за чертой всякой политической жизни.

Кроме того, Марко Саррион был спокойным человеком. Немногие наблюдатели, которые умеют заглядывать вглубь, знают, конечно, что спокоен бывает только тот, у кого жизненные задачи приведены в соответствие с их силами и способностями.

Перро, с инстинктом, который так хорошо развивается в школе голода, ожидал, очевидно, не слов, а какого-нибудь действия со стороны своего хозяина. И действительно, ждать ему пришлось недолго.

Марко встал и тихонько пошел на холм, к Торре-Гарде, которой почти не было видно из-за сосен, росших на гребне холма. Он знал, что поезд из Памплоны в Сарагосу идет в двенадцать часов ночи. До железнодорожной станции было всего миль двадцать, что в Наварре считается совсем небольшим расстоянием. К ночи должна была взойти луна. Времени до отъезда было много.

На другое утро граф Саррион пил свой утренний кофе у открытого окна, когда Марко вошел в комнату покрытый еще пылью, налетевшей при переезде через Альканийскую пустыню.

— Я ждал тебя, — сказал отец. — Тебе сначала недурно было бы вымыться. Все тебе приготовлено в твоей комнате. Я сам хлопотал над этим. Когда будешь готов, приходи сюда. Мы выпьем кофе.

Саррион держался с сыном, как с гостем: в самом деле, Марко редко заглядывал в Сарагосу. При поразительном сходстве между ними отец был немного выше и стройнее. Зато на лице Марка отражалось больше силы. Казалось, во всяком деле на долю сына выпадало исполнять то, что задумывал отец. Присутствие отца заставляло вспомнить о дворе, присутствие сына — о лагере.

Граф Саррион прошел и через одно, и через другое и вышел в жизнь полуциником-полуфилософом.

— Славный солдат вышел бы из тебя, — говорил он сыну, когда тот, закончив свое образование во Франции и в Англии, приехал наконец в Торре-Гарду. — Но для честного человека теперь нет места в испанской армии. Честность в Испании валяется теперь в канаве.

И Марко последовал совету своего отца. Позднее он и сам убедился, что в это время в Испании не было хода честному человеку. Мало-помалу он заместил в долине Волка своего отца — этого непризнанного, но и ничем не ограниченного самодержца. Здесь, в этой долине, все были полны ожидания. Все добрые испанцы уже сто лет ждали, пока наконец минет гнев Божий.

— Мне нужно многое рассказать тебе, — сказал граф, когда Марко вернулся и с аппетитом принялся за кофе. — Я расскажу тебе все без всяких комментариев.

Марко кивнул головой. Граф закурил сигару и подошел к окну, выходившему на балкон, откуда была видна улица св. Григория.

— Четыре дня тому назад, — начал он, — ночью тайно вернулся в Сарагосу Франциско де Модженте. Кажется, он направлялся к своему дому. Но теперь это покрыто навсегда мраком неизвестности. Никто не знал о его возвращении, даже Хуанита.

Граф пристально и долго смотрел на сына. От него не укрылось, что при упоминании этого имени в глазах Марко мелькнула какая-то тень.

— На Франциско напали на улице, вот здесь, на углу улицы св. Григория, и он был убит.

Марко встал и тоже подошел к окну. Он, очевидно, был практичен и прежде, чем продолжать разговор, хотел лично видеть место, где был убит Модженте. Перро выбежал на балкон и, просунув свою плебейскую голову через решетку, тоже принялся смотреть вниз на улицу.

— Хуанита знает об этом? — спросил он.

— Да. Моя сестра Долорес сообщила ей об этом. Бедная девушка! Она только жалеет о том, что не удалось повидать отца, и не очень горюет о происшедшем. У нее сердце еще молодо. А молодости несвойственно убиваться от горя.

Марко молча сел опять на свое место.