Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

Обыватели Лериды — люди более земледельческие, чем их соседи-наваррцы, были, очевидно, чем-то встревожены. Время, в самом деле, было неспокойное. И такое состояние длилось в Испании уже более ста лет. Фердинанд VII, игрушка великого Наполеона, кумир всей Испании и один из самых мирных пройдох, которым Господь Бог когда-либо позволял сидеть на троне, оставил своей стране в наследство борьбу, которая начала уже приносить обильные плоды.

Ко времени нашего рассказа не только Арагония, но и вся Испания находились в самом несчастном положении, в котором никто не знает, чего в сущности он хочет.

С одной стороны была республиканская, демократическая Каталония, с другой — Наварра, выдрессированная духовенством лучше, чем сам Рим, где каждый мужчина был карлистом, а каждая женщина тем, чем ей велел быть ее духовник. На юге Андалузия требовала, чтобы ее оставили в покое и дали бы ей возможность идти своим собственным путем, ярко освещенным солнцем и равнодушным к славе великих наций. Что должна представлять из себя Арагония? Этого не знали и сами арагонцы.

Бурные были времена. В отдаленную, затерянную Лериду только что пришло известие, что две великие нации Европы вцепились друг другу в горло, но что произошло на берегах Рейна, было еще неизвестно политикам, спорившим на теневой стороне рыночной площади.

Бурные времена приближались и через Средиземное море. Создавалось тревожное положение и на Тибре, и, видимо, этой реке предстояло течь кровью еще до окончания года. Величайшая катастрофа, какую только приходилось переживать католической церкви, заключалась в том, что в Италии готовилась новая и притом светская столица. Все понимали, что вот-вот во Флоренции раздастся слово, которое заставит ватиканского владыку или оставить Рим, или вступить за него в борьбу.

Испания, ища для себя короля по всей Европе, заставила Францию и Германию броситься друг на друга.

Эвазио Мон знал о разыгравшейся в Эмсе сцене ранее, чем кто-либо другой на полуострове. Рано или поздно, но несомненно будет доказано исторически, что объявление Наполеоном III войны Германии было ускорено интригами католического духовенства: не нужно забывать, что Бисмарк был злейшим врагом иезуитов.

Мон догадывался, о чем беседовали между собою политики на рыночной площади. Испания все еще искала себе короля. Попробовали было устроить республику, но опыт потерпел полную неудачу.

Был еще Дон Карлос, прямой потомок брата короля Фердинанда, без церемонии согнанного им с престола. Почему же бы не быть королем и Дон Карлосу, если мы ищем короля?

Так говорили друг другу люди в пиренейских беретах. То же самое хотелось сказать им и Мону.

Когда стало уже темно, Эвазио, закутавшись от вечерней свежести до самого подбородка, снова вышел на улицу. Он направился к большому кафе на набережной и виделся там кое с кем из знакомых. На следующее утро он уехал верхом по большой дороге. Он держался в седле красиво, но без той легкости, которая дается любовью к лошади. Для него лошадь была только средством перевозки. И на других животных он смотрел с той же утилитарной точки зрения.

В каждой деревне у него оказывались друзья. Он первый принес точные сведения о войне людям, которые уже в течение столетия не имели мира. Рассказывая новости, трудно, конечно, удержаться от того, чтобы вместе с ними не высказать и своего собственного взгляда. И Эвазио Мон давал понять, что, по его мнению, представляется самый удобный случай покончить со всякими неприятностями.

Так он тихонько продолжал свой путь до самого Монсеррата. И везде, где ни проходила эта черная фигура с невозмутимо живым лицом, оставался дух беспокойства и волнения. К Эвазио Мону прислушивались везде и в отдаленных арагонских деревнях, и в оживленных каталонских городах, где ремесленники и рабочие уже подавали свой голос в государственных делах Испании.

Едва ли нужно говорить, что в каждом деревенском трактире, в каждой городской гостинице Мон прислушивался самым внимательным образом к тому, что говорилось кругом.

VI

Тоже пилигримы

При первом взгляде на неуклюжую гору Монсеррата путешественник невольно спрашивал сам себя:

— Как это так вышло?

Гора была гранитная, хотя кругом гранита нигде не было. Стояла она совершенно одиноко, высоко поднимая свою корявую вершину к безоблачному небу. Казалось, что окрестности не имеют с этой горой ничего общего и что она составляет собою как бы обломок луны. Не удивительно, что в средние века эта гора сильно действовала на воображение тогдашнего человечества, заставляя его направлять свою мысль к Богу.

В этом-то небольшом городке, расположенном на коричневой равнине Каталонии, между Средиземным морем и громоздящимися Пиренеями, находится величайшая святыня Испании. Тысячи богомольцев стекаются сюда каждый год со всех концов земли. Если кто-нибудь захочет знать историю этого места, ему расскажут легенду, если он спросит о событиях, то услышит о чудесах. Если хорошенько заплатить, то вам покажут небольшую деревянную статую. Монастырь тоже имел свою историю: когда-то его занимали французы, сжегшие его дотла. Во всем остальном его история походит на историю Испании с ее метаниями во все стороны в тщетной надежде удовлетворить требованиям более просвещенного понимания религии и в то же время задержать неизбежный прогресс человеческой мысли.

В то время, к которому относится наш рассказ, в огромных монастырских зданиях жили только монахи, которые занимались преподаванием музыки и приемом богомольцев. За монастырскими воротами был довольно хороший ресторан, в котором могли столоваться приезжие. Обширные монастырские дома были приспособлены для помещения бедных и богатых, и там всегда можно было найти комнату с чистым постельным бельем, кровать и умывальник. Монахи держали небольшую лавочку, где можно было купить свечей, спичек и даже мыла, спрос на которое был, впрочем, очень невелик.

Эвазио Мон прибыл в Монсеррату вечером, добравшись сюда из маленького городка Монистроля в открытом экипаже. Был обеденный час и в неподвижном вечернем воздухе стояли кулинарные ароматы. Мон сразу направился в контору монастырской гостиницы, где получил простыню, наволочку, полотенце, свечку и ключ от своей комнаты, которая находилась в длинном корпусе здания Santa Maria de Jesu. Он отлично знал дорогу среди этих священных мест и обменялся дружеским кивком с дежурным по монастырю послушником.

Потом он поспешил через двор за ворота, чтобы присоединиться к богомольцам побогаче, которые сидели за столом в ресторане. При его появлении четверо из них подняли глаза от своих приборов и поклонились ему, после чего опять принялись за свою рыбу. Испания страна молчания, и там всегда рискованно вступать в разговор с незнакомым человеком, ибо нет такого предмета, из-за которого ее различные национальности не могли бы затеять ссору. Француз, например, везде остается французом и всякий политический спор всегда можно прекратить, упомянув об отечестве, за которое легитимист и республиканец всегда готовы умереть. Но испанец может оказаться арагонцем, андалузцем или валенсьянцем, а испанский патриотизм — цветок местной культуры и разного цвета.

Поэтому здесь люди, собираясь в каком-нибудь общественном месте, обыкновенно хранят молчание. За общим столом все сидят также молча, если только не окажется среди присутствующих какой-нибудь андалузец, который в Испании играет такую же роль, как гасконец во Франции: он вечно говорит и смеется, преисполнен чувства собственного достоинства, которое, однако, всегда готов принести в жертву на алтарь общественности.

За монастырским столом не оказалось андалузца, который мог бы с одной стороны служить соединительным звеном между людьми, уже знакомыми, а с другой — перезнакомить между собой тех, кто еще не был знаком. Таким образом, пяти лицам, сидевшим за столом, пришлось обедать в молчании, приличествующем их социальному положению. То были, очевидно, гидальго, настроенные, по всей вероятности, весьма набожно. Для проницательного наблюдателя, получившего космополитическое воспитание, в роде, положим, какого-нибудь атташе, всегда не трудно отличить в смешанном обществе национальность каждого. Однако на этих обедах между всеми обедающими было какое-то едва уловимое сходство, которое делало эту задачу довольно трудной. Это сходство крылось не только в одежде. Оно сказывалось в том, что все они тщательно старались, чтобы никто не обращал на них внимания.

Сделав церемонный поклон, Эвазио Мон углубился в поданное ему меню. Потом, подняв глаза и узнав человека, сидевшего против него, он улыбнулся и быстро кивнул ему головой. Затем он встретился взглядом с другим сотрапезником, сильным, толстым человеком, тяжело дышавшим во время еды. Оба быстро отвели друг от друга свои глаза и стали смотреть на маленького сморщенного человека, который сидел, забившись в кресло, и почти ничего не ел. Его морщинистое лицо и согбенная фигура как бы говорили за то, что ему знакомы и такие заботы, которые обыкновенно удручают только министров и королей.