Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

— Хорошо поживаешь? — спросил Саррион, устремляя пристальный взгляд на ее серое и худое лицо.

Она с улыбкой кивнула головой, скользнув по нему глазами с тем вопросительным выражением, которое красноречивее всяких вопросов. Сложив руки и спрятав их в широких складках своих рукавов, она безмолвно стояла перед братом. Ее лицо опять скрылось в тени капюшона. Минутное проявление женственности и родственной привязанности уже прошло, и перед Саррионом опять стояла настоятельница, которую все так боялись.

— Ты, как всегда, один? — спросила она. — Когда уже наступила ночь, это не совсем безопасно, особенно для тебя, у которого столько врагов.

— Марко в Торре-Гарде, где я оставил его три дня тому назад. Снег тает, и рыбная ловля теперь чудесная. Приезжать сюда в такой поздний час не совсем удобно, это правда, но я по экстренному делу.

С этими словами он взглянул на дверь. Царившая во всем здании тишина, казалось, предрасполагала его к подозрительности.

— Я, разумеется, хотел прежде всего видеть тебя и знаю, что деловые разговоры как-то не идут к атмосфере этого священного места.

Она едва заметно мигнула веками, но ничего не ответила.

— Мне нужно видеть Хуаниту де Модженте, — продолжал граф, — я знаю, это у вас не полагается, но здесь ты все можешь сделать. Дело очень важное, иначе я не стал бы тебя просить.

— Она уже спит. Ведь они ложатся в восемь часов.

— Я знаю. Но ведь, насколько я припоминаю, у нее своя отдельная комната. Ты можешь разбудить ее и привести ее сюда. Никто не будет знать об этом, кроме тех, кто подглядывает в коридоре за монахинями. О, Господи! — продолжал он, пожимая плечами. — Эта таинственность угнетает меня. Я вовсе не привык действовать таинственно. Всем известен мой образ мыслей. А здесь я должен устраивать чуть не заговор! Итак, можно видеть Хуаниту?

— Хорошо.

Саррион рассмеялся и кивком головы поблагодарил сестру.

— Послушай, Долорес, — сказал он, — оставь нас одних, это может устранить некоторые затруднения, которые могут возникнуть в будущем. Понимаешь?

Сестра Тереза, уже направившаяся было к двери, обернулась и посмотрела на него. Ему не видно было выражение ее глаз, и он так и не знал, поняла она его или нет.

Может показаться странным, что сестра Тереза, несмотря на свою важность и достоинство, действовала очень быстро, ибо не прошло и пяти минут, как дверь приемной отворилась и в комнату вошла, запыхавшись, молодая девушка. Ей было лет шестнадцать или семнадцать. Войдя в комнату, она откинула одной рукой тяжелую темную косу.

— Я уже спала, дядя, — воскликнула она с беззаботным смехом, — и дежурной сестре пришлось чуть не стащить меня с кровати, чтобы разбудить. Я было думала, что случился пожар. Мы всегда ждем пожара!

Она продолжала приводить в порядок свое наскоро надетое платье.

— Я даже не успела надеть чулки, — продолжала она, ища глазами сестру Терезу. Но ее в комнате не было.

— О, сестра забыла прийти со мной сюда, — воскликнула Хуанита. — Это нарушение наших правил. Ведь мы не имеем права принимать посетителей сами, кроме отца или матери. Впрочем, это не моя вина.

Она продолжала смотреть то на Сарриона, то на дверь. Она была еще очень молода, а потому весела и беззаботна. Щеки ее, на которых еще были заметны следы подушки, напоминали персик, созревший в лучах ласкового южного солнышка. Глаза у нее были черные, блестящие, в них было еще много беззаботности и ребячества. Они, казалось, были созданы только для смеха, а не для слез и отражения мыслей.

Хуанита была воплощением молодости и простодушия. Чтобы найти такое незнание света и незнание людей, нужно обращаться или в монастырь, или к самой природе.

— Я приехал повидать тебя сегодня, потому что завтра утром я, вероятно, уже уеду из Сарагосы, — сказал Саррион.

— И наша настоятельница позволила нам повидаться! Не понимаю, как могло это случиться. Она и так вчера была очень сердита на меня: я, знаешь, всегда что-нибудь разобью.

И в отчаянии она простерла вперед свои руки.

— Вчера я разбила стоявшую в алтаре вазу и споткнулась об эту глупую статую св. Андрея. Есть какие-нибудь известия о папе?

Саррион с минуту колебался от неожиданности этого вопроса.

— Нет, — сказал он, наконец.

— Как бы мне хотелось, чтобы он вернулся сюда с Кубы, — с мимолетной серьезностью промолвила девушка, — теперь он, вероятно, уже седой? Мне нравятся седые волосы, — добавила она поспешно. — Я думаю, что это ему пойдет. Одна из наших девиц говорила мне как-то, что она не любит своего отца. Вот странно, не правда ли? Это — Миллагрос де ла Виллануэва, ты ее не знаешь? Когда-то мы были с ней подругами, все говорили друг другу. У нее волосы совсем красные.

Саррион невольно улыбнулся.

— А у тебя есть какие-нибудь известия от него? — спросил он.

— Я получила от него письмо в день св. Марка и с тех пор ничего о нем не слыхала. Он писал, что этим летом он собирается сделать мне сюрприз, и притом очень приятный. Что он хотел сделать? Ты не знаешь?

— Нет, — задумчиво отвечал Саррион.

— А Марк не с тобой? — весело продолжала девушка. — А! Он не решается проникнуть к нам за эти стены! Он боится монахинь! Я знаю это, хоть он и отпирается. Когда-нибудь на праздник я оденусь монахиней. Вот тогда и посмотрим! От страха он совсем с ума сойдет!

— Да, вероятно, — отвечал Саррион, глядя на нее, — скажи, пожалуйста, — продолжал он, немного помолчав, — знаешь ты этот стилет?

И он протянул ей стальной кинжал, который он подобрал в канаве на улице св. Григория.

Она взглянула сначала на клинок, потом на Сарриона. В ее глазах виднелось изумление.

— Конечно, знаю, — отвечала она, — этот стилет я послала папе в подарок к Новому году. Ты же сам выписал его из Толедо. Как он к тебе попал? Не обманывай меня. Говори скорее, он здесь? Он вернулся?

Не помня себя от любопытства, она положила обе руки на его пыльные плечи и смотрела ему прямо в лицо.

— Нет, дитя мое, он не вернулся, — отвечал Саррион, поглаживая ее волосы с какой-то необычайной нежностью, которая надолго осталась у нее в памяти. — Стилет, вероятно, был украден у него и вернулся опять в Сарагосу в руках какого-нибудь вора. Я поднял его вчера на улице. Я напишу об этом твоему отцу.

Саррион поспешил отвернуться, чтобы скрыть свое лицо в тени. Ему страшно было глядеть в эти черные блестящие глаза: он боялся, что она поняла, что телеграмма уже послана им на Кубу.

— Я приехал только спросить тебя, не слыхала ли ты чего-нибудь об отце, и осведомиться о том, как ты поживаешь. А теперь мне надо ехать обратно.

Она, стоя, посматривала на него, нервно дергая кружевную оборку своих рукавов. Она носила только лучшее, что производила Сарагоса, носила, не жалея ни платья, ни денег, как это всегда делают те, у кого их много.

— Мне кажется, что ты что-то скрываешь от меня, — промолвила она, опуская темные ресницы. — Тут какая-то тайна.

— Нет, никакой тайны тут нет. Спокойной ночи, дитя мое. Иди спать.

Взявшись за ручку двери, Хуанита вдруг остановилась и обернулась назад. Лицо ее было почти скрыто распустившимися волосами, которые падали до пояса.

— Это верно, что никаких известий об отце не было? — спросила она.

— Конечно, конечно, — забормотал дон Рамон. — Эх, если б это и было так, — грустно добавил он, когда дверь уже закрылась.

IV

Счастливый случай

В тот же вечер граф Саррион сидел в небольшой комнате, служившей когда-то будуаром его жены, и при свете одинокой лампы писал письмо своему сыну. Покончив с этим делом, он немедленно отправил его с нарочным в свое имение Торре-Гарда, которое находилось на южном склоне Пиренеев, недалеко от Памплоны.

— Я слишком стар для этого, — говорил он сам с собой, запечатывая письмо, — тут нужен человек помоложе. Марко справится с этим, хотя он и ненавидит улицу. Тут своего рода охота, а Марко — страстный охотник.

На его зов явился слуга, загорелый сухой и весь в морщинах, — словом, типичный арагонец. Его одеяние, как и его лицо, было серого цвета. На нем были штаны до колен, коричневые чулки домашнего изготовления, платок, обмотанный вокруг шеи и головы, причем узел приходился над левым ухом. Внешность его была довольно дикая, но черты лица, если в них всмотреться, отличались тонкостью, и в глазах светился бойкий ум.

— Поезжай сейчас же в Торре-Гарду. Отвези это письмо и собственноручно передай его моему сыну. За тобой, может быть, будут следить и снарядят погоню. Понимаешь?

Слуга молча кивнул головой. В Арагоне и Наварре жители — народ неразговорчивый, настолько неразговорчивый, что, встречаясь с кем-нибудь на улице и здороваясь, они сокращают даже самое приветствие.