Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

— Но ты хотел бы стать монахом?

— Это мое горячее желание.

Умирающий рассмеялся.

— Ты весь в мать, — промолвил он, — она тоже была полоумная. Иди-ка обратно спать, милый мой.

— Но я лучше останусь здесь и помолюсь за тебя, — возразил сын.

Он был слабый человек — единственный из всех, кто здесь присутствовал.

— Ну, молись, если хочешь, — отвечал отец, не делая даже усилия показать ему свое презрение.

Нотариус опять уселся за стол и, устремив глаза в потолок, казалось, припоминал, на чем он остановился.

— Вы, может быть, хотите оставить свое состояние, — заговорил он, — на какое-нибудь доброе дело?

Эвазио Мон закачал головой.

— Например… — начал было нотариус и конфузливо умолк. Он опять попал впросак.

Модженте, видимо, слабел. Он лежал неподвижно и пристально глядел вперед.

— В Сарагосе ли граф Рамон де Саррион? — вдруг спросил он.

— Нет, его здесь нет, — отвечал нотариус, предварительно взглянув в темный четырехугольник открытой двери. — Нет, его здесь нет. Не забывайте, однако, о завещании. Итак, вы хотите оставить ваше состояние сыну?

— Нет.

— Стало быть, вашей дочери?

Этот вопрос, казалось, был сделан не тому, кто лежал в постели, а тому, кто стоял в дверях.

— Стало быть, вашей дочери? — повторил нотариус смелее, — дочери?

Модженте кивнул.

— Пишите коротко и ясно, — сказал он тихим, но внятным голосом, — не прочитав все слово за словом, я не подпишу. А времени у меня немного.

Мнимый нотариус взял чистый лист бумаги и крупными буквами написал, что Франциско де Модженте оставляет все свое состояние единственной своей дочери Хуаните де Модженте.

Франциско де Модженте внимательно прочел бумагу и, поддерживаемый сильным монахом, подписал ее. После этого он затих и лежал так неподвижно, что мнимый нотариус, следивший за ним, вдруг опустился на колени и стал молиться за новопреставившуюся душу.

III

За высокими стенами

В эти дни всеобщего развращения Сарагоса присоединила к себе пригород — первый признак того, что город разрастался. Однако тридцать лет тому назад Торреро еще не существовал, и ужасные сооружения из белого камня и известки, которые обезображивают в настоящее время этот холм к югу от города, еще не разрушали гармонию древней Испании.

Здесь на Монте Торреро стоял в старинные времена монастырь, превращенный ныне в казармы. Здесь же среди деревьев старых садов высится круглый купол церкви св. Фернанда.

Неподалеку, несколько выше, вьется Императорский канал, насчитывающий четыреста лет существования и до сих пор еще не оконченный. Начали его строить еще мавры, любившие поднимать чистую воду на высокие места. Затем предприятие это попало в руки испанцев, да так и осталось не оконченным, когда мавры ушли из Испании.

Обойдя монастырские стены, канал извивается вокруг бурого холма, явственно разграничивая зеленый оазис Сарагосы от внешней выжженной пустыни. Как раз на самой границе этого оазиса, сразу за каналом, стояло длинное и низкое здание монастырской школы «правоверных сестер». Здесь среди спокойных садов, весною покрытых цветами, а осенью отягощенных фруктами, жизнь то бушевала, то замирала, словно прилив и отлив, вызываемые влиянием отдаленной планеты. И планетой этой был Рим.

Община «правоверных сестер» была иезуитской корпорацией, и их монастырская школа то оставалась школой, то превращалась в целый монастырь, смотря по приливу или отливу. Первый отлив произошел в 1555 году, когда Испания изгнала иезуитов. Высший прилив был в 1814 году, когда Фердинанд VI из Бурбонского дома одновременно вернул иезуитов и восстановил инквизицию.

В 1835 году это длинное низкое здание в фруктовом саду было разграблено рассвирепевшим населением, и, говорят, не одна сестра была при этом убита. В 1836 году все монастыри и духовные общины подверглись сильному гонению со стороны министра королевы Христины Мендизабаля. А в 1851 году дочь Христины, королева Изабелла II, снова разрешила им обосноваться там, где они существовали и раньше.

Дорога, проложенная по берегу канала, была уже безлюдна, когда на большой дороге к югу от Сарагосы показался всадник, быстро повернувший к каналу. То был граф Саррион.

Он пробыл в Сарагосе всего сутки, не успели даже приготовить для него его дворец на Paseo del Ebro и графу пришлось довольствоваться двумя комнатами, выходившими на дворцовый двор. Теперь он, очевидно, направлялся к монастырской общине. В руках у него был кинжал прекрасной работы, тот самый, который накануне ночью из рук де Модженте упал в уличную канаву.

В сочной осоке, росшей по краям канала, звучно перекликались лягушки. Ниже, в фруктовых садах заливались соловьи, как заливаются они только в Испании. Был теплый темный летний вечер, почти совершенно безветренный. Среди аромата тысячи цветов, раскрывающихся почек и цветущих кустов чувствовался легкий запах застоявшейся воды, потревоженной лягушками, как бы приглашавший усталого и запыленного путника отдохнуть до утра в прохладных местечках под деревьями.

Граф Саррион ехал довольно медленно. Его сухощавая высокая фигура держалась в седле прямо, и эта посадка и его манеры, одновременно приветливые и холодные, притягивали к нему и вместе с тем держали каждого в отдалении. Само имя его отдавало чем-то арабским: маленький городок Саррион лежит в самом центре мавританского края, на берегах Валенсии.

Достаточно было взглянуть на лицо Рамона Сарриона и его сына, высокого смуглого Марка де Сарриона, чтобы прочесть на нем отпечаток старинного духа выжженных солнцем высот Хаваламбры, история которой начинается за много столетий до Рождества Христова, где какая-нибудь мусульманка забыла все ради любви к неукротимому, но утонченно-вежливому испанскому рыцарю из Сарриона и завещала своим потомкам глубокие, задумчивые глаза и невозмутимое самоуважение ее расы.

Волосы Сарриона уже серебрились. Он носил усы и бородку на французский манер и смотрел на окружающее острым, пронизывающим взглядом, словно орел. Сходство с орлом усиливалось еще его тонко очерченным носом. В молодости он, должно быть, был красавцем.

Подъехав к воротам монастыря, построенного солидно, с толстыми стенами, сквозь которые не мог заглянуть внутрь ничей любопытный глаз, он потянул поводья и стал прислушиваться, сидя неподвижно на привычном к этому коне. На часах колокольни церкви св. Фернанда пробило девять часов. Все было тихо кругом. За каналом тянулось голое поле. С левой стороны вид был закрыт монастырской стеной.

Саррион подъехал к воротам и позвонил. Он дернул за колокольчик только раз и стал ждать, став перед решеткой, отделявшей тяжелые деревянные ворота. За решеткой бесшумно отворилось окно и так же бесшумно закрылось. Чей-то женский голос спросил, кто он такой.

— Я граф Рамон де Саррион и непременно должен видеть настоятельницу сейчас же, — промолвил он в ответ и с терпением южанина снова уселся в седле поудобнее. Он ждал довольно долго, пока наконец открылись тяжелые деревянные ворота. Лошадь, подняв уши и посматривая кругом, осторожно двинулась во двор. Внимание всадника было привлечено двумя темными женскими фигурами, которые, пропустив его, налегли всей тяжестью своих тел на тяжелые двери, запиравшие ворота.

Саррион слез с седла и привязал лошадь к кольцу, которое было вделано в стену как раз около ворот. Все молчали. Обе монахини бесшумно задвинули тяжелые засовы ворот и, позвякивая ключами, пошли вперед, к монастырскому зданию.

В маленькой приемной посетителя попросили подождать. То была квадратная, почти пустая комната с одним окном, расположенным очень высоко от пола. На столе тускло горела небольшая лампа. Этот стол и три-четыре стула составляли всю меблировку комнаты. Побеленные известью стены были голы. Монастырская школа правоверных сестер не грешила языческим избытком гостеприимства, и в этой комнате посетители чувствовали себя лишь укрытыми от непогоды. В двери виднелся обычный глазок.

Не оглядываясь, Саррион опустился на стул с видом человека, которому окружающая его обстановка уже надоела.

Прошло несколько минут. Вдруг дверь бесшумно отворилась, и вошла монахиня. Она была высокого роста, и тень, падавшая на ее лицо от капюшона, делала ее глаза темными. Притворив за собою дверь и откинув капюшон, она подошла к Сарриону и, нагнувшись, поцеловала его. Освещенная теперь лампой, она поражала своим сходством с Саррионом.

В ее движениях и в манере держать голову была печать какого-то самоотвержения. Испанки более, чем всякие другие женщины, понимают свое призвание — любить и быть матерью. И сестра Тереза — в миру Долорес Саррион, казалось, перенесла всю свою любовь на брата.