Гарторикс. Перенос - Юлия Борисовна Идлис

в жар. Мог ли начальник одного из оперативных отделов знать, что лестница, по которой в ходе нелегального расследования предстоит вскарабкаться его подчиненному, уходит на самый верх Департамента?

Ванхортон не теряет сотрудников, вспомнил Дрейк. Ванхортон не стал бы выводить его на Касси, если бы знал, чем она занимается на самом деле: в их предпоследнюю встречу у него в руках был пистолет с глушителем, и нажать на спуск было бы гораздо проще.

Ши Вонга курировал не Ванхортон – вряд ли тогда он смог бы отправить на смерть сотрудника, за жизнь матери которого заплатил собственным сыном. Ванхортон ничего не знал. Он даже не знал, что у него на окне лежит чип с данными из «Кэл-Корпа».

От этой мысли Дрейк едва не завыл в голос. Касси недаром занимала высокий пост в Департаменте – в эти трехмерные шахматы она играла вдохновенно и безжалостно, как настоящий гроссмейстер. А он – он своими руками отправил ей сообщение, где искать единственную имевшуюся у него улику.

Волна затянула его под себя, накрыв тяжелым пенящимся барашком. Дрейк забился, с трудом ворочая руками и ногами, которых уже почти не чувствовал. Он должен выбраться, чтобы предупредить Ванхортона. Эта мысль придала ему сил; он нырнул, пропуская очередной барашек над головой, и почувствовал, что ноги уперлись во что-то твердое.

Это была изъеденная волнами бетонная плита, оставшаяся от первой линии волнорезов. Отлив обнажил обломки блоков, и Дрейк чудом не разбился о них, барахтаясь в темноте. Тут можно было стоять, пока не начнется прилив.

Вцепившись в плиту вконец онемевшими пальцами, Дрейк нащупал ногами выемку, в которую можно было упереться, и закрыл глаза. Волны с тяжелым ворчанием разбивались о бетонные скелеты, обдавая его ледяными брызгами и норовя оторвать от опоры, как моллюска, прицепившегося к скале. Холод уже не пробирал до костей – он просто был и внутри, и снаружи. Дрейка клонило в сон; он то и дело с головой окунался в стылый черный туман, просыпаясь от стука собственных зубов и глядя сквозь мутное облако туда, где над берегом всё еще скользили лучи полицейских прожекторов.

С рассветом запаянные в пластик тела Фионы и Ши Вонга наконец погрузили в специальный отсек, и три полицейских аэромобиля, взлетев над дамбой, растворились в розоватом небе. Вода прибывала; выждав еще минут двадцать, Дрейк оттолкнулся от опоры и поплыл к опустевшему причалу.

Если бы не прилив, ему вряд ли хватило бы сил забраться на бетонную площадку.

Лежа на спине и с хрипом глотая воздух, он сунул негнущиеся пальцы в карман и вытащил коммуникатор. Стекло треснуло, под экраном перекатывалась вода. Дрейк разжал руку, и набежавшая волна слизала с ладони бесполезный кусок стеклопластика.

Не сразу, но он смог подняться. Дорога через тоннель по мосту до станции заняла у него почти час. Цепляясь за поручни и с трудом переставляя ноги, он поднялся по технической лестнице на перрон и огляделся в поисках электронного табло с расписанием.

Сенсорный новостной экран ожил, среагировав на движение его головы.

Картинка была ночная: отражаясь в темных пустых окнах финансовых высоток, за металлическим декоративным ограждением полыхало здание жилого комплекса, разваливаясь на глазах. Дрейк машинально перевел взгляд на бегущую строку внизу экрана: огонь распространился так быстро, что никого из жильцов не успели эвакуировать. Прибывшие на место бригады пожарных констатировали полное разрушение здания через шестнадцать минут после возгорания; скорость распространения и сила пожара заставляют подозревать, что виной всему было взрывное устройство, установленное в одной из квартир.

«Она этого не сделает». Это был последний ход Касси в игре, после чего партию можно было уже не доигрывать. Данных из «Кэл-Корпа» больше не существует – зато у сотрудников Департамента есть запись с дронокамер соседней высотки, где он, Дрейк Холуэлл, проникает в квартиру Ванхортона – предположительно, с целью установки взрывного устройства. Теперь его даже не надо было убирать: единственный человек, знавший о расследовании Дрейка и способный подтвердить его невиновность, сгорел в собственной квартире – из-за него, Дрейка. Лестница, по которой он карабкался вверх, упиралась в Департамент, и доступ туда был закрыт для него навсегда.

Пошатнувшись, Дрейк ухватился за металлические поручни и, глядя на пылающий экран с сенсорной поверхностью для распознавания лиц, заплакал.

Глава 24. Эштон

Различать по цветам чужие мысли и намерения оказалось довольно просто. Гораздо труднее было научиться проигрывать с этим знанием.

Тело Эштона упорно отказывалось подставляться под лезвия и шипы, которых его сознание с легкостью могло избежать. Сок водяного дерева, что давали дракам перед боем, действовал как стимулятор, временно обостряя все реакции и инстинкты – в том числе и дар ищейки. Тушка Эштона беззастенчиво пользовалась этим даром для выживания, так что, выходя на Арену, он сражался не столько с противниками, прокручивавшими у себя в голове каждый шаг перед тем, как на него решиться, сколько с самим собой.

Это было утомительно. В детстве отец учил его играть в шахматы на сенсорной голографической доске, считывающей направление взгляда, чтобы передвигать фигуры. По мнению врачей, это укрепляет глазные мышцы, служа профилактикой детской амблиопии. Зрение у Эштона было отличное, а вот Элизеус Герингер быстро уставал и прерывал партию под предлогом разговора со сложным пациентом.

После того как отец уходил к себе в кабинет, Эштон еще минут сорок сидел над доской, вглядываясь в полупрозрачные фигуры, мерцающие над поверхностью, и пытаясь восстановить логику, по какой отец передвинул слона на H7 и бросил его там умирать.

Слона было жалко, а последовательность жестоких и точных действий, которая привела его на грань гибели, казалась бесчеловечной. Кончалось всё тем, что Эштон доигрывал партию за двоих, притворяясь, что намерения «противника» ему неизвестны, и стремясь сохранить жизнь как можно большему количеству черных и белых фигур. Но всякий раз к концу партии что-то внутри него выбирало какую-то одну сторону – и принималось легко и кровожадно крушить другую, реагируя на каждый замысел «соперника», как сенсорная поверхность доски – на малейшее движение глазного яблока.

Нечто подобное происходило теперь на Арене. Эштону стоило огромных усилий вести бой так, словно он ничего не знал о своих противниках. Он пробовал закрывать глаза, но его сознание продолжало видеть движение и запах чужих намерений так же ясно, как если бы он смотрел на врага в упор. Всё, что ему удавалось, – это замереть ненадолго, чтобы брошенное в него копье прошло по касательной, слегка оцарапав вздернутый спинной гребень. Но вот разъяренное этим обманом тело обычно