Моляков - Федоров: опыт противостояния - Игорь Моляков

Таким образом, рассмотрение данного уголовного дела судьей, полномочия которого истекли, является грубейшим нарушением уголовно-процессуального права — ст. 8 УПК РФ и ст. 47 Конституции РФ, что в силу ст. ст. 379, 381 УПК РФ также является основанием для отмены судебного решения.

На основании вышеизложенного, в соответствии со ст. 8, 10, 47, 228, 237, 375, 378, 379, 381 УПК РФ, постановлением Государственного Совета Чувашской Республики от 12 июля 2001 года № 697 «О назначении мировых судей», ст. ст. 7, 8 Закона ЧР от 3 марта 2000 года № 2 «О мировых судьях в Чувашской Республике», ст. 80 Конституции ЧР, ст. 47 Конституции РФ, прошу Судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда ЧР постановление мирового судьи судебного участка № 2 Калининского района г. Чебоксары Малюткина А. В. от 18.10.04 г. об изменении меры пресечения с подписки о невыезде на содержание под стражей и постановление федерального судьи Калининского районного суда г. Чебоксары Щетникова С. П. от 26.10.04 г. об оставлении моей апелляционной жалобы без удовлетворения, отменить, производство по делу приостановить до получения ответа Конституционного суда РФ, И. Ю. Молякова из-под стражи освободить».

Малюткин же, упрятав меня в тюрьму, уже 25 октября 2004 года возобновил производство по уголовному делу ввиду того, что «розыск» был успешным и меня удалось «выловить». Рассмотрение было назначено на 1 ноября 2004 года.

В тот же день он вынес несколько постановлений о возврате мне апелляционных жалоб от 18, 19 и 22 октября без рассмотрения.

Все это я узнал в камере вечером 26 октября. Понял, что противник пытается ускорить процесс, одним «махом» решить дело. Нужно было сорвать их намерения.

Подумав, решил идти на голодовку в знак протеста против беззакония. Объявил о голодовке начальнику тюрьмы в заявлении на следующий день. К вечеру меня перевели в карцер.

Всего карцеров на первом этаже четыре. И прямо рядом с моей первой камерой — 17-й. Номера 18, 19, 20, 21. В карцере было холодно. В маленьком помещении деревянные нары, которые днем пристегиваются к стене замком. Малюсенький столик и скамеечка у стены под окном, вделанные намертво в пол. Напротив нар, висящих на двух цепях, лампочка за сеткой. Свет горит круглосуточно. Потолок высоко, под потолком зарешеченное окно. Из него сильно дуло. Зато не было табачного дыма.

Еду приносили три раза в день. Я отказывался. Водили к начальнику ИЗ 21/1 Киселёву. Он говорил, что голодовка бессмысленна, что если уж власть «взялась» за меня, то дело доведет до конца, а у него есть право после семи суток голодовки применить ко мне принудительное кормление.

Поддерживал себя тем, что утром, днем и вечером выпивал по литру кипятка. Им и согревался. Охранники скрупулезно фиксировали, сколько раз я отказался от еды. Естественно, я был лишен свиданий.

Спасался чтением. С одной стороны, в 21-й камере, сидела спидовая Света. От нее было больше всего неприятностей. Она была шебутная, все время вопила в окно, с кем-то бесконечно переговаривалась, требовала от охранников принести ей кипятку, лупила при этом то ли кружкой, то ли миской в толстенную стальную дверь.

Голос у нее был прокуренный, сиплый.

С другой стороны, в 19-м карцере, сидела какая-то тихая Лена. Её направляли в Козловку, в женскую колонию. Почему она сидела в карцере — неведомо. Но голос у нее был приятный, грудной, спокойный. Она односложно отвечала Свете на её резкие, сиплые выкрики (так она задавала вопросы).

Вот они через мой карцер и переговаривались, пытаясь и меня вызвать на разговор. Но я молчал, и они отвязались.

В 18-м сидел молчаливый мужчина. Он будто бы сексуально домогался (или изнасиловал — уже не помню) малолетних детей. Так же, как и я, за все время он не перекинулся ни одним словом с соседями.

На пятые сутки голодовки меня все-таки повезли в суд. Пошатывало. Голова слегка кружилась. Был вечер 1-го ноября. Основной судебный процесс был закрытым, народ в зал не пускали.

Были Малюткин-младший, Юркин-младший, Шарапов, Коток, В. А. Ильин и я в клетке. Тут же Виктор сунул мне сквозь прутья какие-то листы. Это оказался текст статьи «Сладкая сказка о Федоровых» с собственноручными исправлениями, вставками, вычеркиваниями Евгения Павловича Мешалкина.

Как только заседание началось, я отказался отвечать на какие-либо вопросы. Выразил протест против этого судилища. Заявил о голодовке. Без пищи уже пять дней, плохо себя чувствую.

И тут поднялся Виктор Алексеевич. Он заявил, что у него имеется неопровержимое доказательство того, что автор статьи — не Моляков. Он представил на обозрение суда подлинник мешалкинского текста и просил копию этого текста приобщить к материалам уголовного дела.

Кроме того, он ходатайствовал о вызове в суд авторов статьи, проведении почерковедческой экспертизы для подтверждения, что рука — Евгения Павловича, а также о возвращении Малюткиным в прокуратуру текста обвинительного заключения, так как в основе его лежит утверждение, что автор статьи — Моляков.

Последовало легкое замешательство. У Юркина лицо вытянулось, он стал чем-то похож на грустную лошадь. Вскочил, как ошпаренный, Шарапов, стал сбивчиво, быстро говорить. Мол, мы и не утверждали, что Моляков — автор. Мы только доказываем, что он — распространитель.

Тогда Ильин процитировал обвинительное заключение, где авторство приписывается мне.

Шарапов и Коток потребовали перерыва. Разрешение было получено. Адвокаты стали нервно между собой перешептываться. Шептались долго. Юркин будто окаменел, а Шарапов с Котоком принялись что-то набрасывать от руки на листе бумаги.

Наконец Шарапов встал и заявил, что ходатайствует перед судом о назначении в отношении меня судебно-психиатрической экспертизы. У представителей Федорова появились сомнения в моей психической полноценности оттого, что я объявил голодовку. У меня плохо с логикой — я не могу понять, что меня обвиняют не в авторстве статьи, а в ее распространении. Моляков, по мнению Шарапова, «мизантроп», он во всем видит только темную, нехорошую сторону. Из творчества Молякова видно, что у него преобладает только отрицательная оценка явлений и событий в республике. Защитник Федорова говорил, что жизнь становится все лучше и лучше. Больше на улицах легковых автомобилей. Много открылось магазинов, кафе, ресторанов.

Такой подход к жизни, как у Молякова, вещал адвокат, лишает смысла существование человека на земле.

Моляков в течение небольшого периода, не отбыв наказание за первое преступление, совершает аналогичное. К тому же от его действий страдают непосредственно его родные и близкие. А разве нормальный человек такое допустит?

Юркин-младший, услышав адвокатские доводы, предложение о назначении стационарной судебно-психиатрической экспертизы поддержал безоговорочно. При этом он также подтвердил слова Шарапова, что никто не обвиняет меня в авторстве статьи — только в распространении. Ильин ему еще ответил, что пусть он тогда отзовет обвинительное заключение, где черным по белому зафиксировано — статья написана Моляковым.

Адвокат Коток, естественно, полностью поддержал хлипкие доводы Шарапова.

Думал над ходатайством Шарапова Малюткин недолго. Уже на следующее утро меня вновь повезли в суд.

На вошедшего в зал Малюткина-младшего жалко было смотреть. Он прятал глаза, краснел. Быстро прочел текст постановления, в котором признал все доводы Шарапова верными. Дал санкцию на помещение меня в психушку. Он был так смущен, что вместо слова «мизантроп» все время использовал слово «филантроп». Так я и остался в тексте его постановления «филантропом».

Потом он пулей вылетел из зала. Взбудораженный произошедшим, я еще успел крикнуть ему вслед из клетки: «Да, ребята, вы совсем разошлись!»

Так же молча и быстро выскользнули из зала заседания Юркин-младший, Коток и Шарапов.

Очутившись вновь в карцере, поразмыслив, я понял, что вариант с психушкой возник у противоположной стороны не спонтанно. Они были готовы к его применению, но не ожидали, что перейти к нему придется столь быстро. К этому были давние предпосылки.

Предположение о том, что я — ненормальный, в косвенной форме Николай Васильевич Федоров высказывал уже давно. Перед выборами на должность президента Чувашии на второй срок был очередной период дружбы Федорова и Куракова. Тогда Лев Пантелеймонович выступал не в роли соперника Николая Васильевича, а в качестве кандидата на должность вице-президента при нем.

21 октября 1997 года Кураков и Федоров давали совместную пресс-конференцию, которая транслировалась по радио и телевидению. Запись эта до сих пор у меня хранится. Федоров сказал тогда: «…Не до судебных процессов. Звонит один генерал, причем федеральный, и говорит: «Николай Васильевич, мои аналитики говорят, — примерно такой между нами разговор, — что это шизофреник написал это письмо». А письмо на бланке Госсовета, подписывает его председатель комитета… Или шизофреник, или депутат. Это просто так, это не о депутатах, а о том, кто где чем занимается…