Под мраморным небом - Джон Шорс

лицо. Возможно, в строительстве она и разбиралась, а вот о мужчинах, увы, ничего не знала.

– Нам надо о многом поговорить, – добавила я.

Иса вновь наполнил вином наши чаши, мы вместе выпили. Вино согревало нас. Мы ели, смеялись, не думая о том, как уже поздно. Мы беседовали так, как только могут беседовать люди, связанные крепкими семейными узами: внимательно слушали друг друга, если требовалось, выражали одобрение или сочувствие. Перед самым рассветом Арджуманд поцеловала нас, желая спокойной ночи, и поднялась во вторую спальню. Я и Иса, долго сдерживавшие свои чувства, обнялись. В присутствии Арджуманд я была обязана сохранять самообладание, но теперь, в объятиях любимого мужчины, заплакала. Иса тоже перестал сдерживать слезы.

– Как же я тосковала по тебе, – прошептала я. – Это было... почти невыносимо.

– Для нас тоже.

– А Арджуманд? У нее все хорошо?

– Она молодец, Ласточка. Первый год, конечно, было очень тяжело. И хотя сам я думал, что ты погибла, ей клялся, что ты жива. Она каждый вечер заставляла меня это повторять. И я клялся, клялся, клялся, пока она со временем сама в это не поверила. Она ободрилась, я учил ее строить, наблюдая, как она превращается в женщину.

– А ты сам? Как ты сам жил?

Шершавой подушечкой большого пальца он провел по моей щеке.

– А я не жил, – тихо признался он. – Разве что внешне. Но, взглянув на мечеть, ты поймешь, что часть меня умерла, когда ты оставила нас. Эта мечеть не вдохновляет. Я не видел тебя, когда строил ее, и потому ее стены безликие. В них нет изящества, нет любви.

– Из нашей тюремной камеры в Красном форте, – сказала я, блаженствуя в его тепле, – виден Тадж-Махал. Я смотрела на мавзолей, пока у меня не начинали дрожать ноги. Думаю, Аурангзеб специально поместил нас в помещение с видом на мамину усыпальницу – надеялся, что мы сойдем с ума. Но он недооценил нас. Отец, глядя на мавзолей, испытывал не боль, а удовлетворение, а я улыбалась, иногда смеялась. Потому что Тадж-Махал напоминал мне все то хорошее, что было в моей жизни, все то, за что я должна быть благодарна судьбе. – Губы Исы коснулись моих губ. Коснулись нежно, будто он заново меня изучал. Он хотел еще раз поцеловать меня, но я отстранилась и спросила: – Я постарела?

– Что?

– Мужчин... все старое утомляет.

– Мы взрослеем вместе, моя Ласточка. Не стареем, а просто взрослеем.

– Но моя красота увядает.

– Твоя красота? Красота – это чувство, а чувства вечны.

– Так бывает?

Иса в упор посмотрел на меня. Взгляд его темных глаз пронизывал душу.

– Далеко отсюда есть горы. Листва деревьев на самой высокой из них меняет окраску в зависимости от времени года. Это поразительное явление. Из зеленых листья становятся золотыми, потом багряными. И знаешь, осенние листья красивее, чем весенняя листва. – Он наклонился, вновь целуя меня. – Твоя красота, Джаханара, как те листья. Она только становится богаче.

– Вот почему мне так не хватало тебя, – пробормотала я. – Ты видишь то, что все остальные не замечают.

Иса улыбнулся, снял с меня тунику, упавшую на пол к нашим ногам. В наших ласках не было исступления, присущего молодости; мы исследовали тела друг друга, будто в первый раз. И Иса, как всегда, оказался прав: мы все еще были прекрасны.

Когда мы наконец насытились друг другом и просто лежали в обнимку, отдыхая, я сказала:

– Ты должен показать мне те деревья.

– Мы вместе поднимемся на гору, – пообещал он. – Но смотреть ты будешь одна, любовь моя, ибо только в одиночестве сумеешь ты постичь их истинную природу.

* * *

СЛЕДУЮЩЕЕ утро началось с сюрприза.

– Вас ждут четыре лошади, – весело сообщил Шиваджи мне и Арджуманд. Я с дочерью доедала завтрак, а Иса и Низам о чем-то беседовали на верхнем этаже. – Садитесь на них и выезжайте из города по отдельности, парами, – продолжал он, – потом встречайтесь и вместе следуйте строго на запад, до Гоа. Это на побережье. Там полно иезуитов, но место очаровательное. Доехав до Гоа, следуйте на север. За городом, на берегу моря, стоят домики. Вы можете пожить в одном из них за мизерную плату.

– На берегу моря? – спросила я.

– Это всего два дня пути, – ответил Шиваджи, вручая мне деньги.

– Но ведь султан дал мне всего два дня.

Маленький индус пожал плечами:

– Ахмед, конечно, не подарок, но и не такой уж он плохой, каким представляется. Я попросил, чтобы он дал вам неделю. Он наотрез отказался. Но потом я выпил с ним бурдюк вина, и султан согласился. – Шиваджи рассмеялся и добавил: – Ну, может, два бурдюка.

– Почему вы помогаете нам? – спросила Арджуманд.

– Потому что я хочу, чтоб мы были друзьями, а не врагами. Я убрала в карман монеты, что мне дал Шиваджи:

– Что помешает нам сбежать?

– Если сбежите, Ахмед лишит меня головы, независимо от того, хорошее было вино или плохое.

– И все же вы решили рискнуть?

Шиваджи едва заметно поклонился:

– Я становлюсь глупцом, когда рядом красивые... нет, умные женщины. Тем не менее лошади вас ждут. По возвращении, надеюсь, вы окажете мне честь и попрощаетесь со мной. – Военачальник бросил взгляд на Арджуманд и повернулся, собираясь уйти.

Я тронула его за плечо:

– Я буду молиться, чтобы мы с вами были друзьями.

– Пусть царства воюют, моя госпожа, а мы будем дружить.

Мы попрощались, и я поспешила наверх, чтобы поделиться радостной вестью с Исой и Низамом. Немного времени нам понадобилось на то, чтобы сложить наши скудные пожитки и покинуть Биджапур. Я и Низам тронулись в путь первыми, но сразу же за городом остановились. Ожидание было утомительным, и, охваченная беспокойством, я уже хотела вернуться в город за своими любимыми, когда они наконец-то появились. Ни Исе, ни Арджуманд не доводилось часто ездить верхом, так что трудно сказать, кто из них более неловко сидел в седле. Однако Иса и Арджуманд радостно закричали, когда увидели нас, и вскоре мы все вчетвером, пустив лошадей рысью, двигались на запад.

Почти все утро мы ехали через предгорья, окружающие Биджапур. С грустью я смотрела, как они исчезают из виду, но мысль о том, что скоро мы будем на берегу океана, пьянила. Никто из нас никогда не видел моря, и нам не терпелось добраться до Гоа. Низам двигался немного впереди.