Тени двойного солнца - А. Л. Легат

Все делал за двоих, все! И вся эта срань, – я сказал эти слова тише, указал ладонью на острог, – все это дерьмо, угадай-ка, кого и чего ради? Что я получил от нее, кроме дерьмовых проповедей, вроде твоей? Того, как быть хорошеньким человеком, а? – Еще раз толкнул его в грудь, с силой. Он споткнулся, запутался в рясе и плюхнулся в грязь. – Запоминаешь? Все запомнил?

Богослов дерганно закивал, и я ему совершенно не верил. Святые, добрые люди. Один другого гаже.

– Это я ни хера ее больше не жду, усек, святоша? Так и передай.

– Н-но…

Я вытащил золотую монету из мошны, вложил ее в ладонь богослова: его глаза распахнулись, а пальцы тут же жадно взялись за плату. Никакая проповедь не стоит золота.

– Прямо сейчас.

Обернувшись в сторону стены, увешанной иссохшими мертвецами, я кивнул:

– … пока там не решили еще разок прицелиться. От искрицы страшно дрожат руки.

Дважды повторять не потребовалось. Богослов зачем-то раскланялся и торопливо побежал к тракту, то и дело озираясь на нас. Я приложил ладонь к губам и крикнул:

– И коли я узнаю, что ты не передал ей мое словцо, – богослов повернулся ко мне, положил руку на сердце, как обычно клялись в Эритании, но я продолжал кричать, – за тобой придет Кабир-гата! Слыхал? Запомнил?!

Звяк-звяк. Звенели монеты в моей все еще слишком полной мошне. Я прошел мимо Плюги, не отвечая на вопросы. Отмахнулся от писаря. Пожаловал к Веледаге: прошел, уселся за стол, посмотрел на него исподлобья.

– М-м?.. Что-то забыл, выходит?

Я без спроса взял кувшин со стола, наполнил питьевой рожок, лежавший на краю. Поднял его и произнес:

– Давай покажем этим ублюдкам, – и опрокинул в себя выпивку.

Веледага сел напротив, сложил руки на столе.

– Каким из ублюдков… м-м… Кабир-гата?

– Да любым. Любой сойдет, – честно сказал я. – Слишком мало улыбок в этом поганом краю.

Глаза Веледаги весело заблестели.

– Скоро. Очень-очень скоро. Терпение, мгм?..

* * *

Так и настал денек, к которому меня натаскивали больше половины года. Чтобы вы знали, на всех болотах только в Урголе еще что-то росло. На свою беду, город стоял вдали от Горна, и дальше, на запад, путника ждали сплошные топи. С севера крепость венчала угрюмая гора. Я захаживал туда от силы раз шесть, и то из-за работенки. Отправиться туда по доброй воле никак нельзя, даже опоенным искрицей. В небольшом городе, опоясавшем крепость с юга, слишком часто отсиживались гвардейцы с законниками, головы когорт и сами когорты. Многовато законов и тех, кто рвется эти законы насаждать, коли меня спросите. Не любил я Ургол и по иной причине: еды там было вдосталь. А уж где ее в избытке – точно знай, славных людей там не водится: одни сборщики податей, настоятели-богословы, смотрители и знать. И наместники вроде Кливела.

Словом, все крупное ворье, которое вешает воров поменьше, а зовется иначе.

Оставаться в Урголе на лишний день мне не хотелось. Потому, едва прибыв на место, я спустился в погреб у первой стены и передал весточку от Веледаги.

– Мы им всем… того! – погрозил кулаком наполовину беззубый эританец.

Должно быть, у всех в городе были свои счеты с Кливелом. Отказавшись от выпивки перед делом, я переоделся в темное, проверил самострел с отмычками, помазал голову сажей и проглотил ломоть хлеба – в Урголе меня ждала долгая ночь. В тот час я еще не знал, насколько долгая.

Хоть ворота в крепость круглый день были открыты, туда мне ходу не было. По уговору я должен был подняться у южной башни – дом наместника оттуда ближе всего. На вторую стену не так уж и сложно забраться, коли вы знаете, где начинать. Основная беда – дозор. Гвардейцы, припоминаете? В Урголе, на первый взгляд, только те и жили.

Просидев в углу под выступающей башней около четверти часа, я услышал шум – в городе и за стеной. Юнцы Веледаги начали свое дело. Я присмотрелся к сторожке наверху и собрался лезть. И тут-то почуял, что дело неладно: уж мне ли не знать, как болтают сторожа? Покуда я ждал отвлечения, с башни не донеслось ни шороха. Так, ходили с огнем вдоль кольев – и все. Я прибился к западной башне, в стороне от ворот. Должно быть, только это меня и спасло.

Шумиха в городе не стихала. Я пробрался к сердцу крепости по вихляющей стене, два раза укрывшись от сторожа с огнем.

Невысокий дом наместника, к которому еще только предстояло спуститься, братался с дровяником. С высоты я увидел, как из него, воровато озираясь, выскочил боец: приспустил портки и торопливо отлил за поленницей. В дровянике точно хохотнули, и я был готов ставить все свои зубы – так не смеется девица.

Новый холодок предчувствия не заставил меня отступить. Вместе с самострелом я тащил на себе всю гордость и славу, которой обзавелся в стенах острога. Старина Рут еще мог бояться. Но Кабир-гата не ведал страха.

Я спустился к дровянику, не поднимая шума. Незамеченным взялся за первый выступивший брусок нужного дома, поискал взглядом вход. Дальнее окно оставили распахнутым настежь. Холодновато было в тот сезон, я вам так скажу. Но сообразить мне не дали.

Весь внутренний двор озарило ясное чистое пламя.

По стене, по обе стороны, один за другим, поджигали огромные жаровни. Закатный, убийственно яркий свет, точно пожар, охватывал гребаную крепость.

– Пора! Жгут уже, – сказали в дровянике.

Нас всех, верно, ждали. Я бросился прочь, в спасительную тьму, туда, где еще не оставалось огней и шума. Перебежав небольшое пространство между прирубами, все дальше от башен, я вспомнил, что выход из крепости один. Невысокая издали гора теперь казалась бесконечной стеной. Из башен и домов, звеня кольчугами, вываливались гвардейцы.

Когда я взобрался на стену у тупика – быстрее этот трюк я не проделывал ни разу в жизни! – жаровни разгорались сильнее, добавлялись новые. Напротив домов, у оград, пылали широкие лампады. В ту ночь не жалели масла.

Сонный мальчуган, которого оставили у дальних жаровен, как раз у самого тупика, где я и скрылся, только шел разжигать огонь. Припозднился. В тот миг я славил всех медлительных людей, попомните мои слова! Я преследовал его до самого верха лестницы, ударил в голову, приобнял, чтобы не поднять шума, ласково уложил у жаровни – и так и оставил. Не было времени натянуть кольчугу, накинуть плащ, смыть сажу с лица. Я взял его факел, потрескивающий на ветру, – все отряды гуляли по стене, держа пламя.