Тени двойного солнца - А. Л. Легат

за себя, за своих дурацких плавучих птиц, за гостей?.. За всех тех, кто никогда ей не станет другом. А еще дольше мне не было до ее тревог никакого дела.

Целую вечность я люблю лишь гулкую тишину.

– Сколько их? – я потер поясницу ладонями. Еще немного боли. Только в тишине боли нет.

Танзана не любила скуку.

– Больше, чем наших пальцев, – не окунувшись, ответила она, а взглядом уже блуждала вдоль стены с жаровнями.

Когда перед тобой весь обозримый мир, отчего-то тянет любоваться мелочью. Близким, досягаемым. Или Танзане нравилось что угодно, что не для дела. Все бесполезное, бестолковое привлекало ее, как сороку.

– Мне нужно знать.

Тяжелый вздох, всплеск воды. Ни одного пузырька не поднялось на поверхность. Торчат ли ее волосы там, как свесились здесь?

– Начало им – от реки, а прячут хвост за лесом. Дым-туман, – подумав, добавила она.

Походные костры. Целое войско.

– Есть цвета?

Танзана любила называть цвета.

– Как туман утром. И земля в углях. А солнца три, ни одно не светит.

Восходы.

– Что слышно в тумане?

Нырнула Танзана по самые плечи, расплескалась вода. Поднялась через три полных вдоха, прогнала мою тишину. Крупинки воды, точно по листку, стекали по волосам. Не ведали, куда им: остаться здесь, в прядях, или там, под кувшинками, темной гладью.

– Голоса поют. О теплом ветре и жарком солнце, горькой траве в низинах, колючих ветвях за порогом, о темной густой воде, не моей, – Танзана тряхнула головой. – Один не поет о матери. Ищут везде, но идут одной дорогой…

Еще один нырок.

– Что ищут?

Новая лужа воды. Танзана выпрямилась. Ее глаза распахнулись, лицо озарила улыбка. Она затараторила:

– Чистое – всех цветов! Блестящее, грязное, ледяное!

– Танзана…

Она надула губы и отвернулась.

– Железо, – буркнула, словно каждый видит как она и слышит не хуже.

– Железо…

Убийца моей тишины. Все едут за железом, а находят себе большие камни. Столько камней нет в этих землях, чтобы достался каждому.

– Кто их ведет?

– Как мама утка? – она улыбнулась широко-широко. На дальних зубах уже появились темные пятна.

Хорошие зубы Танзаны не несут пользы, не прибавляют тишины.

– Как мама утка, – кивнул я.

Кому, как не мне, знать ее тяготы. Полный выводок гадких, бестолковых утят. Боль в костях. Шум и гам, никакого покоя.

– Впереди не тот, кто позади, – изрекла Танзана очередную свою загадку. Насидевшись с ней две дюжины лет и сам уже не знаешь, свихнулся ли или познал язык безумия. – Белый весь, чужой, блестит, словно монета, и тусклый, все прячет, скрывает…

– Тот, кто ведет, остался в хвосте?

Танзана радостно закивала. И снова вытаращила глаза, испугавшись неведомо чего. А потом нырнула, и долго-долго я наслаждался тишиной.

Всплеск, вытаращенные глаза, Танзана во всем своем естестве:

– В телеге лежит, но не спит. И не бодрствует! Не хочет, чтобы его нашли, совсем спрятался…

– Мертвец, – угадал я. Танзана снова обрадовалась и надумала еще раз нырнуть. Я прервал ее: – Сейчас мы не играем.

Давно уж все выросли, чтобы играть. Сев прямо в лужу, обхватив ноги тонкими руками, Танзана начала просить:

– Дядя Эскиль, мы с ними подружимся?

Небольшое мгновение сладкой тишины. Она подползла на коленях и ткнулась лбом в ладонь. Я растрепал волосы на ее голове. Сухие, мягкие волосы.

– Конечно, Танзана. Если они захотят с нами дружить.

Она опустила голову, протяжно вздохнула.

– Обычно никто не хочет…

И я снова погладил ее по затылку. Велика беда.

– … ни дружить, ни играть, – вот-вот ударится в слезы.

Я двумя руками потер ее плечи и приподнял, чтобы Танзана не заревела мою одежду. Не всем так нравится вода.

– Мы очень любим гостей, верно? – Танзана закивала, и слезы потекли по ее щекам. – Потому мы обязательно с ними встретимся.

– Скоро?

– Очень скоро.

– Когда-когда-когда?..

Вечное большое дитя. Большие, размашистые мокрые следы.

– Помнишь, что я говорил тебе?

Танзана любила, когда угадывали. И ненавидела, когда приходилось запоминать. Она поднялась и спрятала руки за спиной, очень неуверенно покивала. Я не стал просить ее повторять – пустое дело.

– Таковы правила. Для начала мы встретимся… – Она закусила большой палец на левой руке, на лице – мука нетерпения. – … и я спрошу, станем ли мы друзьями.

Танзана закивала, будто все помнила. Поднялась и сделала два круга возле чаши с водой, шлепая босыми ногами.

– А если нет? Если откажутся, как те, до них, веселые и шумные, как те, что до тех, все в зеленом, грустные и голодные, и как те, что были совсем давно, так давно, что я не помню, какие…

Я вздохнул и потер слишком старые суставы на локтях.

– Тогда, Танзана, тебе можно с ними поиграть.

Она подпрыгнула дважды. Шлеп-шлеп. Брызги. Ни капли на ее стопах. Виноватый взгляд:

– Даже если они совсем-совсем не захотят?

– Даже если не захотят.

– Если будут просить не играть с ними? Никогда не играть?

– Даже если так.

Она опустила глаза, недолго боролась с собой:

– И если снова заплачут?

– Если заплачут или будут ругаться. Можно.

На ее лице расцвело облегчение. Она похлопала в ладоши и снова засуетилась, расплескивая воду.

– Как хорошо! Спрашивать только у дяди Эскиля! Я помню…

– Почему? – без особой надежды спросил я. Не дождавшись ответа, подсказал. – Потому что мы друзья.

Танзана испуганно посмотрела мне в глаза и резко закивала:

– Мы! Друзья навек! И тетушка Кирин! И маленький Дад.

Память – ее слабое место. Она морщилась, шевелила губами, пытаясь извлечь имена.

– И многоликий Чинщик, и… хорошенький такой, его я вспомню, если увижу!

Танзана давно не видела многих из них. Как и я. Хорошо, когда и не нужно видеть своих друзей.

– И… и еще…

Много кругов возле воды, не осталось на полу сухого места. Вдруг она взмахнула руками над чашей и бросилась в нее по самую грудь. Поболтала ногами, чуть не провалившись целиком, сообразила согнуть колено и вновь показалась над водой. В ее руках, отвратительно крича, трепыхалась птица.

– И утки! – перекричала ее Танзана и высоко подняла.

Я помолчал, распрощавшись с тишиной. Тонкие пальцы разжались. Бестолковая птица вырвалась из хватки и захлопала крыльями. Бросилась искать свободу.

– И утки, Танзана.

Не было никакой свободы. И не было никакой дружбы. Ни здравомыслия, ни покоя. Даже тишина… и та покинула нас.

Остались одни херовы чудеса.