Ничто. Остров и демоны - Кармен Лафорет

— Ее отравила эта собака, что прячется там, наверху!.. И девочку она тоже убьет!

Побледневший Хосе бросился к махорере.

— Немедленно, сию же минуту убирайтесь из нашего дома!

— Не сейчас. Пока она тут, я не уйду. Кто вы такой, чтобы выгонять меня?

Вмешался дон Хуан. Весь в поту, наталкиваясь как слепой на вазы и горшки с цветами, он бросился к кухарке и положил ей руки на плечи. Она не двинулась с места.

— Висента, я знаю тебя много лет. Ты хорошая женщина, ты не станешь возмущать тишину в доме, где лежит покойник. Тебе известно, что я любил твою бедную госпожу, как свою дочь… Висента, ради мира ее души, не своди нас всех с ума…

Махорера, вздернув подбородок, вызывающе оглядела присутствующих. Потом завернулась в шаль по самые глаза и, скрестив руки на груди, уселась на помост рядом с покойной, словно никто больше ее уже не интересовал.

Мать Пино, рыдая, поспешила наверх.

— Доченька моя… Девочка моя дорогая!

Дон Хуан последовал за ней. Они прошли рядом с Мартой, чуть не задев ее. Она стояла, не шевелясь, и, широко раскрыв глаза, тупо смотрела им вслед.

Через несколько минут Марта вернулась к себе в спальню и пролежала там долгие мрачные часы, ни о чем не думая, ничего не замечая. Потом ей казалось, что она даже спала. У нее засосало под ложечкой от голода, и тут же она забыла об этом. Тело ее покрыла испарина, блузка намокла от пота. Тогда Марта разделась, но ей было жарко даже от лунного света. В шкафу у нее был одеколон, она обтерлась, желая хоть слегка освежиться. Комната наполнилась одуряющим запахом лаванды, но прохладнее не стало. А между тем ноги были ледяными… Она надела чистое белое платье, но и эта легкая ткань казалась раскаленной.

Марта стояла в оцепенении посреди комнаты, когда услышала голоса женщин, читавших молитвы. Она знала, что тоже должна молиться. Не спеша, она подошла к лестнице и тихо спряталась там, прислушиваясь к тому, что происходит внизу…

И вот мать Пино душераздирающе рыдает в спальне у Марты. Рыдает и не может остановиться. От нее пахнет черной шерстяной тканью, и помадой для волос, отдающей фиалками, и горячим зловонным потом.

— Ах, Мартита, милочка ты моя! Скажи мне, что ты не веришь этой ведьме, не веришь ее словам. Скажи мне, потому что только от одной мысли о моей бедной дочке я схожу с ума.

Марта твердо произнесла:

— Я ни на секунду не поверила словам Висенты.

Она уклонилась от объятия, ужаснувшись, что может оказаться прижатой к груди этой женщины.

— Идите к Пино… Ей вы нужны больше, чем мне.

— Иду, детка… Пойди и ты со мной, милочка. Пойди и скажи ей то же самое, что сказала мне. Ты сняла такую тяжесть с моего сердца…

— Нет… Я не могу. Скажите ей сами от моего имени, если считаете нужным. Я сейчас хочу побыть одна.

Женщина поднялась, вытерла глаза и спрятала платок. Она решила поцеловать Марту во что бы то ни стало и на сей раз силой добилась своего. Наконец она ушла. Марта услышала в коридоре мужские шаги — это шел Хосе, и мать Пино встретилась с ним. Марта разобрала ее слова:

— Девочка возмущена, Пепито[19]… Просто позор, что эта ведьма все еще внизу, ее присутствие оскорбляет всех нас…

— Замолчите! — в ярости прошептал Хосе, и от его тона у Марты кровь застыла в жилах.

В окно светила луна. Завороженная, Марта выглянула в сад. Было светло, как днем. Цветы увядали, к окну поднимался тяжелый аромат жасмина. Яркие цветы бугенвиллеи казались опаленными. Луна висела в жарком небе, огромная, безжалостная, тусклая, и когда Марта смотрела на лунный диск, у нее перед глазами плясали бесчисленные черные точки, крохотные и подвижные, словно тучи мошкары, замутившие ночной воздух.

Марта поднесла к щекам руки, обычно сухие, жесткие, решительные, и почувствовала, что сейчас они влажны от пота; слабые и безвольные, они словно утратили всю свою силу. Но глаза по-прежнему оставались сухими, и Марта, удрученно вздохнув, принялась молиться: «Боже, сделай, чтобы я не была такой бесчувственной, чтобы я смогла поплакать о матери — ведь обычно я плачу из-за любых пустяков».

Ей было не по себе: то же происходило, когда она думала о войне и ее ужасах и не могла найти в себе тех чувств, какие испытывали другие. Ей казалось, что часть ее души была немой и бесплодной, и лишь неисчислимые несчастья и беды смогут победить в ней эту душевную сухость. Она хотела плакать и не могла. Хотела и не могла думать о мертвой Тересе.

В продолжение многих часов Марта вообще ни о чем не думала. Теперь ей почему-то стали припоминаться вещи, представлявшиеся невероятными, давно прошедшими. Она вспомнила то, что ей удалось осуществить, чем она жила весь день. Она смогла добыть документы, необходимые для отъезда. Вот она с невинным видом улыбается служащему, который протягивает ей пропуск. Она отчетливо представила себе эту сцену: контора, стол, полный бумаг, смущенный юноша, так хорошо знавший ее семью; играя пресс-папье, он говорит:

— Необходимо разрешение родственников. Ведь вам всего шестнадцать лет…

То был стройный молодой человек, с добрым и простым лицом. По его словам, он очень желал бы помочь чем-нибудь внучке дона Рафаэля.

— Видите ли… Дело вот в чем… вы же знаете, что мои родные уезжают.

— Да, да, конечно, я сам оформлял документы…

— Так вот, мой брат сказал, что, если я сама смогу достать все бумаги, он меня отпустит. Если нет — нет. Помогать он не хочет.

Юноша посмотрел на нее. Перед ним стояла девушка из семьи, хорошо известной в городе, почти еще девочка, скромно одетая в простую шелковую кофточку; она спокойно глядела на него чистыми невинными глазами. Он решил, что не будет ничего плохого, если он поможет ей, и беззаботно протянул пропуск. Она пожала ему руку и трижды поблагодарила так искренне и нежно, что юноша покраснел, словно она бросилась ему на шею. По правде говоря, именно это ей и хотелось сделать. Броситься ему на шею и кричать от радости.

Потом улица. Слепящее море, словно театральный задник, плещет в конце каждой улицы, позади каждого дома… Кажется, оно тоже торжествует, тоже кричит от радости, бросая ввысь хлопья пены…

Вспомнила она и другую сцену, также происходившую на фоне моря, предвечернего грязного моря под серыми тучами. Это случилось накануне. У дверей школы к ней подошел Сиксто. Одетый в щегольской народный костюм, с пестрым платком на шее, Сиксто выглядел очень странно. Увидев его, Марта испугалась, потому что совсем забыла о нем. Он казался растерянным и в то же время решительным.

— Если брат увидит нас вместе, он убьет меня…

— Пусть попробует! Или ты считаешь, что я не мужчина? Да я ему залеплю по морде, твоему брату!.. Не будь чудачкой, Марта. Ты знаешь, что между нами… Ну, ты же знаешь, что я люблю тебя. Отец уже говорил со мной. Вся моя семья тебя любит…

Марта, стоя на тротуаре, видела за спиной Сиксто здание школы, а еще дальше — море. В воздухе было пыльно. Ей стало тоскливо. Подруги оставили ее наедине с этим юношей, который теперь казался незнакомым. Ей не хотелось вдобавок ко всем своим заботам еще мучиться сознанием того, что, наверное, она нехорошо с ним обошлась. Гораздо удобнее было бы, если бы и он, подобно ей, забыл о тех беззаботных днях, когда они встречались на пляже, таких недавних и вместе с тем уже таких далеких.

— Пока что я еще не богат, но если твой брат начнет ставить разные условия, мы прибегнем к защите властей и поженимся немедленно… Тогда последнее слово в твоих делах будет за мной. Твой брат ничего не сможет сделать…

Она еще никогда не слышала, чтобы Сиксто столько говорил. Видно было, что он произносит слова, приготовленные заранее. Марта смотрела на него в отчаянии. Она видела его красивый рот и чувствовала глубокое отвращение к самой себе.

— Я на это не пойду… Прощай.

Она бросилась бежать. Задыхаясь, догнала своих подруг. Схватила Аниту под руку. Сиксто шел за ними. Потом отстал. Марта видела его краем глаза, не осмеливаясь обернуться. Анита смеялась: она думала, что это просто глупая размолвка влюбленных. А Марте было страшно, ее терзали угрызения совести.

Все это случилось с ней, с Мартой, до того, как на нее внезапно обрушилась смерть матери.

Несколько часов назад она чувствовала себя оглушенной. А сейчас думала о случившемся с ней до смерти матери так холодно и спокойно, словно смотрела в кино историю чужой жизни. Марта вспомнила слова Висенты: «А теперь она убьет девочку». Эти слова тоже не тронули ее. Она не верила ничему из того, что говорила старуха. Однажды она сама пыталась заинтересовать Пабло несуществующими опасностями, которые якобы грозили ей… Если бы он, услышав Висенту, испугался за Марту, если б он поверил!.. Ведь он был здесь. Он бы не успокоился, пока не отыскал ее, пока не поговорил бы с ней. Он сказал бы: «Тебе надо уехать, больше ничего не остается… Теперь — да».