Космическая ферма - Дмитрий Фокин

Поляков вспомнил как на заводе почти неделю отец и дед спорили до хрипоты по поводу того как восстановить угробленный нерадивым рабочим токарный станок. Отец ссылался на безграмотность деда, опиравшегося только на три класса церковно-приходской школы и свой практический опыт, в то время как сам щеголял пятью классами рабфака и чертежами, на этот станок. Один раз отец настолько увлекся спором, что дед «от души» проложил его кулаком, от чего оппонент отлетел метров на пять, и еще долго не мог прийти в себя сидя на земле и мотая головой. Дождавшись, когда отец смог воспринимать действительность, дед поинтересовался у сына, почему тот молодой и здоровый не смог выдержать удар престарелого инвалида первой мировой войны.

Отец, хмуро посмотрев на деда, произнес, — Опыт батя. Я хорошо знаю, сколько ты свернул носов и челюстей, пока бабка стала твоей.

— Так вот, опыт и цени, а не хвастайся временем, в течение которого твоя жопа сидела на лавке. Это еще не показатель хорошей работы головы, — подвел итог дед.

Естественно, батя больше не стал испытывать судьбу, ибо являлся не только умным, но и человеком, категорически не склонным к самоубийству.

Продолжившийся спор протекал уже в более мирной обстановке. Так и не придя к общему решению, отец и дед воплотили каждый в отдельности свои мысли, так сказать «на бумаге». Времени ушло одинаково, и когда они закончили, Поляков, бросив все дела, побежал в цех понаблюдать за испытаниями. Отец и дед бросили монету, кому первому демонстрировать свою идею в действии, так сказать «в металле». Деду выпала первая очередь. Станок уже большее двух недель стоял раскуроченный, и начальство завода, не имея возможности произвести ремонт имеющимися силами, с радостью разрешило двум рабочим поэкспериментировать с его восстановлением. Дед потратил полчаса для реализации своего замысла, и представил высокой комиссии в лице начальника цеха, сына и товарищей, станок, получивший помимо восстановления работоспособности в полном объеме еще и новые свойства — вместо предусмотренных 4 скоростей, у него появились 2 дополнительные. Этот факт особенно поразил начальника цеха. После ремонта станок фактически смог выполнять больше функций, что переводило его в разряд не просто работающего, но и позволяло разгрузить нещадно эксплуатирующие станки более высокого разряда и задействованные для выпуска деталей стратегического заказа, кстати, находившегося под угрозой срыва. Отец молча наблюдал за этим и мрачнел с каждой минутой. От реализации своего предложения он категорически отказался. В конце смены Иван услышал разговор отца и деда, объясняющего, что в каждом узле станка заложены как основные, так и дополнительные возможности. Это влияние унификации, то есть, немецкие инженеры, а станок выпустили в Германии, создали базовый вариант, предусматривавший дальнейшую модернизацию в зависимости от необходимых целей. Восстановить блок шестерней, угробленных нерадивым рабочим, по чертежам не сложно, только в этом случае станок имел бы только 2 скорости, так как подобрать или отремонтировать угробленную шестерню невозможно. Это нормально, но не хорошо. Совмещая запасные части от коробки скоростей старого списанного станка, кстати, тоже немецкого, только более раннего года выпуска, и поломанного, возможно без особых доработок не только восстановить его работоспособность, но и расширить возможности. Да, внешний вид ухудшался, да и ресурс станка сокращался. Но ведь станок нужно восстановить без ухудшения свойств. А нечаянное улучшение только приветствуется. Отец признал, что пошел по пути банального демонтажа неисправной шестерни и перекладыванию ее функций на другие, что привело бы к уменьшению скоростей и большим затратам, связанным с переделкой механизма их переключения. Кстати, ресурс станка при этом так же катастрофически уменьшался. Этот случай стал для Полякова значимым и показал, что нет непререкаемых авторитетов, если ты знаешь свое дело и готов не механически, а творчески выполнять свою работу. Кстати, отец с гордостью писал, что до конца войны он проработал на этом станке и с большим сожалением перешел на привезенный из Германии,(опять из Германии!), новый.

В один из вечеров, когда на фронте наступило затишье, Поляков решил расспросить Панкратова о смысле его разногласий с Авдеевым. Вместо ответа Панкратов спросил, как Иван сдавал экзамены в школе и что ему в этом не понравилось. Поляков ответил, что у них в школе, как и везде в стране, готовились билеты, и вопросы в них равномерно охватывали весь курс обучения, причем первые, вторые, а иногда третьи и четвертые вопросы, всегда касались разных периодов обучения и тем. Получалось, если ты «прохалявничал» четверть, преподаватель это всегда мог выяснить на экзамене. Кроме этого, Поляков заметил, что даже правильные ответы на вопросы билета не являлись залогом сдачи экзамена. Во время экзамена преподаватели всегда задавали дополнительные вопросы, и зачастую, вообще не имеющие отношение к вопросам билета. В результате этого, часто ставили хорошую и отличную оценку ученикам, вроде бы ответивших плохо или неудовлетворительную, и наоборот, неудовлетворительно, тем, кому повезло вытащить зазубренный билет.

— Скажи честно Иван, твои преподаватели могли на этих экзаменах определить уровень твоих знаний? А если да, то в какой мере?

— Да в полной мере и могли, — немного подумав выпалил Поляков.

Панкратов вырвал из своей бесценной тетради чистый лист и на нем, что долго писал, а затем отдал его Полякову. На листе оказались вопросы по истории средневековья. Честно говоря, Панкратов выбрал самую поганую и не интересную тему. Но деваться не куда, сам влез в это. Поляков начал отвечать. Панкратов слушал молча, не перебивал и не задал ни одного вопроса. Когда Поляков закончил отвечать, Панкратов коротко записал его ответы и внизу поставил двойку. Объясняя Полякову, почему он так оценил его знания, Панкратов коротко указал на ошибки и неточности, а в конце поинтересовался его, Полякова, мнением относительно непредвзятости оценки знаний. Уже слушая Панкратова, Иван понял, что основательно подзабыл эту тему и согласился с оценкой, признав ее вполне объективной. Не делая перерыва, Панкратов опять вырвал лист бумаги и опять углубился в написание новых вопросов. Поляков попытался возмутиться тем, что Панкратов все перевернул с ног на голову и превратил банальный ответ на вопрос, в выпускные экзамены. Панкратов ответил, что это и есть ответ на вопрос и протянул лист бумаги. Поляков ознакомился с содержанием вопросов и чуть не полез в драку. Вопросы касались античности. Эту тему Иван знал еще более поверхностно, чем предыдущую. Ворча насчет того, что можно было бы выбрать тему по интереснее, Поляков углубился в изучение написанного, и к своему изумлению увидел, что напротив каждого вопроса стоит три готовых ответа. Панкратов попросил ничего не говорить, а только поставить галочки напротив правильного, по его мнению, ответа. Мобилизовав скудные остатки знаний на победу над зазнавшимся «профессором», Поляков в течение нескольких минут выбрал правильные ответы и уже хотел отдать лист на проверку, однако, испугался, что из-за быстроты ответа и кажущееся легкости этого процесса допустил много ошибок, и опять углубился в изучение содержимого листка. Увидев это, Панкратов почти силой забрал листок, мотивируя свои действия необходимостью сохранения «чистоты эксперимента». Вопреки ожиданиям, Панкратов не стал сразу проверять ответы, а еще раз переписал их начисто и огляделся по сторонам. Кандидатура, второго экзаменуемого возмутила Полякова до крайности. Панкратов попросил подойти к ним Степанца. Степанец являлся воспитанником детского дома, причем, не самым обыкновенным. Он попал в детский дом в 16 лет благодаря стараниям какого-то большого милицейского начальника. Степанец очень хорошо о нем отзывался, однако решительно не мог предположить по какой причине оказался в детском доме, а не в тюрьме, благо «заслуг» у него имелось на несколько полновесных сроков, что прямо указывало на то, что тюрьма его более чем заждалась. Из скупых рассказов сослуживца Поляков знал, что тот находился на «самообеспечении» с пяти лет, то есть занимался воровством, а потом и грабежами. До 16 лет не умел читать. Вопреки установившейся практике, Степанца содержали в детском доме до 18 лет, там научили читать и дали начальные навыки слесаря. В первые дни войны он сразу бросился в военкомат и попал на фронт. С того времени, как Степанец научился читать, он запоем поглощал книги, причем, все без разбора. Как Вы понимаете, в условиях войны мало кто организовывал это процесс, и он носил очень хаотический характер. Выбор ему в противники Степанца, Поляков воспринял как оскорбление. Панкратов это возмущение прекратил самым бесцеремонным образом. Александр поинтересовался у Степанца, что тот знает об античности. Степанец с гордостью ответил, что год назад читал Одиссею Гомера, но только с половины книги — первую часть не успел спасти, так как она пошла на «иные нужды». С самым серьезным видом Панкратов сообщил, что этой информации более чем достаточно для сдачи экзамена и вручил лист с вопросами, объяснив, что необходимо делать. Поляков обиженно нахохлился, с ужасом представляя себе унижение, в том случае, если сослуживец получит более высокую оценку. Ведь тот проучился всего два года по сравнению с ним, окончившим полноценную десятилетку, и даже обогнавшего по уровню образования своего отца. Степанец томительно долго заполнял лист. В процессе этого он, что-то сам с собой обсуждал, и даже один раз попросил Полякова угадать, кисть какой руки он сжал в кулак. Такой подход к ответу на вопросы экзамена поразил Полякова. Иван уж точно бы не стал таким способом искать правильные ответы. Степанец передал Панкратову свой лист и тот углубился в изучение ответов. Наблюдая за выражением лица Панкратова, Поляков увидел, что тот очень доволен увиденным. На оглашение результатов экзамена собрались не только экзаменуемые, но и все их отделение, уже давно втихую наблюдающее за баталией знаний. Панкратов торжественно огласил результаты теста (теперь Поляков точно вспомнил, как это называется) испытуемого Степанца, правильно ответившего на 8 из 10 поставленных вопросов. Поляков с ужасом слушал свои результаты. Их 10 вопросов он правильно ответил тоже на 8. Эта ничья сильно расстроила Ивана, и он обиженно улегся в нишу траншеи, замотав голову шинелью. Его мрачное одиночество нарушил Панкратов, сдернувший шинель с головы и спросивший, а если бы имелась возможность пообщаться с преподавателем, Поляков бы смог объяснить, что знает предмет лучше. Иванов подскочил и горячо стал доказывать, что так нельзя оценивать знания. Панкратов приложил ладонь своей руки к его губам и объяснил, что в этом и заключается суть их спора с Авдеевым, считающего, что путем тестирования можно легко и точно определить уровень подготовки человека. Он с ним согласен только в одном- это легко, быстро и, относительно, объективно. Объективно в том случае, если есть подозрения, касающиеся предвзятости принимающего экзамен, или, наоборот, в его излишней заинтересованности повысить или занизить итоговую оценку. В этом и вся разница. Лично он считает, что излишнее недоверие к преподавателю очень вредно для конечного результата. Лучше направить все силы на «вычисление» недобросовестных учителей и повышение их уровня образованности, и как следствие, преподавания. В заключение Панкратов сказал, что, по его мнению, государство, принявшее за основу тестирование знаний, вместо обстоятельного общения учащегося с преподавателем, не имеет будущего.