Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

она была длинноногой, угловатой, вечно косматой девчонкой с поцарапанными острыми коленками, ходила в застиранных ситцевых платьицах и в стареньких тапочках. А все равно Магомет предпочитал ее всем — и мальчишкам и девочкам. И даже не пытался это скрывать.

А теперь...

Магомет смотрел на Нафисат и видел ее совсем другой. Из быстроглазой и озорной девчонки она превратилась в застенчивую девушку. У нее две длинные и блестящие черные косы, плавные и сдержанные жесты. А эти глаза... И мальчишка, который мог сказать ей что угодно, потому что видел в ней своего товарища по играм, соседскую дочку и не более того, — вдруг тоже стал ощущать при встречах с нею скованность, неловкость. Он забывал слова, какие хотел сказать ей, не узнавал собственного голоса... Не раз повисал Магомет над пропастью, укрывался за скалой от смертоносных камнепадов, а перед этой новой Нафисат был беспомощен, как беспомощен тонконогий олененок. И, лишь вернувшись после встречи с нею домой, он вспоминал те самые нужные и важные слова, которые должен был ей сказать, но не сказал. И тогда упрекал себя в постыдной робости, считал себя глубоко несчастным. Он не мог понять, почему слова «счастье» и «любовь», которые в книгах всегда стоят рядом, у него никак не могут ужиться друг с другом?..

Грустные мысли Магомета прервал резкий звонок — первый школьный звонок этого года. Ребята с шумом и смехом ринулись в классы. Молчавшая все лето школа вновь загудела, как оживший пчелиный улей.

В первую же перемену Аскер взял Магомета под руку и, отведя в сторонку, тихо заговорил:

— Скорей бы уж доучиться, честное слово... Что-то не по себе мне стало в школе.

— С чего это вдруг? — удивился Магомет. — Часу не прошло, как тебе надоело учиться!

— Да не в этом дело, — с досадой махнул рукой Аскер. — Просто мы уже как-то переросли и эти классы, и эти парты, и то, что надо корпеть за домашними заданиями... Взрослеем, брат...

— Ну, тут я не спорю, — сказал Магомет, провожая взглядом разгуливающих по двору подружек — Жаннет и Нафисат. — Тут я отдаю должное твоей проницательности.

— При чем здесь проницательность? — слегка обиделся Аскер. — Ну, сознайся, например, — ты влюблен?

— Я? — вспыхнул Магомет. — С чего ты взял?

— Ладно, ладно, — продолжал Аскер. — Тут и слепой увидит. И влюблен так, как влюбляются уже не мальчишки, вот что я тебе скажу. Длиннокосая Нафисат завладела всеми твоими мыслями, не отрицай... Сидишь на уроке — а в голове пусто, я наблюдал за тобой все сорок пять минут.

— Ну, возможно, что у меня и без Нафисат не больно-то много в голове, — все еще пробовал отшутиться Магомет, — но и у тебя будет не больше, если ты станешь так пристально наблюдать за мною, вместо того чтобы смотреть на доску.

— Нет, брат, не хитри, — настаивал на своем Аскер. — Пора, пора уж тебе жениться! Давно я не плясал на свадьбе, а на твоей не пожалею своих ног. Давай засылай сватов — и дело с концом.

Магомет расхохотался.

— Чего гогочешь? — спросил Аскер и продолжил в своей привычной веселой манере: — Предлагаю тебе свои услуги в качестве почтальона и доверенного лица. Вот закончим десятый класс — и готовьте той: дюжину баранов и три казана бузы.

— Дюжи-и-ну! — протянул Магомет, словно только в этом и была загвоздка.

— Ну ладно, ладно, хватит и половины, — быстро уступил Аскер. — Но чтоб гостей штук полтораста было, не меньше, — слышишь?

— Ладно, потом уточним, — улыбнулся Магомет и направился к классу, — звонок уже прозвенел.

II

В минуты, свободные от домашних дел, Зарият любила незаметно наблюдать за сыном — как он занимается, читает, отдыхает, подложив ладони под голову и полуприкрыв веки с длинными темными ресницами. Вот ведь странно — совсем крошечным был, когда отец погиб, ничего не мог перенять, а повторяет отцовские движения, голос такой же, такая же быстрая походка. Казалось бы, во всем этом он должен был бы, скорее, подражать Бисолтану, под кровом которого вырос и возмужал, но нет, — видно, природа сильнее, видно, никуда от нее не денешься.

И лицом Магомет тоже — вылитый отец. Правда, нос у него потоньше отцовского и, может быть, чуть острее подбородок. Да и лицом побледнее, — это, наверное, от учебы. С гор приходит смуглый, с темным румянцем на широких скулах, а зимой кожа постепенно белеет, и тогда еще чернее кажутся глаза и широкие, сросшиеся на переносице брови...

Вот он оторвал взгляд от книги и посмотрел на портрет отца, висящий над его рабочим столиком, словно душой уловил, что именно сейчас Зарият сравнивает их, думает о них обоих. Из-под лихих усов джигита белеет узкая полоска белых крупных зубов... Глаза — в точности как у Магомета, большие, темные. На черкеске — ровные ряды газырей, правая рука сжимает маузер, а на поясе, украшенном серебряными уборами, висит кинжал...

Магомет задумчиво смотрит на отца и пытается представить, что сказал бы тот ему, своему сыну, умирая, с какими словами обратился бы к нему, если бы трехмесячный мальчик мог хоть что-то понять. Быть может, он сказал бы ему, что умирает, выполнив свой долг, и верит, что сын его, Магомет, проживет свою жизнь так же честно и мужественно...

На мгновение Магомету показалось даже, что он слышит голос отца, — голос, которого он не мог помнить. Вновь углубившись в книгу, он долго не видел того, что в ней написано, и очнулся, лишь услышав слова Зарият:

— Отдохнул бы, сынок, прошелся бы по воздуху. Сколько можно сидеть с книгой! Неужели такая она интересная?

— Очень интересная, — рассеянно отозвался Магомет. — А гулять я не хочу.

— Ну, если не хочешь, так расскажи хоть, про что там написано, в этой книжке, и пусть все твои печали лягут на мою душу.

Магомету не хотелось сейчас ни о чем рассказывать. Он думал о сочинении на вольную тему, которое им задали в школе. Не написать ли что-нибудь о горах, о смелых горцах? Потом он решил как-нибудь связать эту тему с темой Данко, который собственным горящим сердцем освещал людям путь из мрака. Данко был одним из самых любимых героев Магомета, и, никому в этом не признаваясь, он еще мальчишкой мечтал о том, что однажды сумеет совершить во имя людей такой же прекрасный подвиг.

— Ладно,