Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

чем среди мужчин, включая разбой (9,1% у женщин в сравнении с 3,9% у мужчин), сбыт краденого (18,9 в сравнении с 12,0), нарушения правил торговли спиртным и контрабанду (29,8 в сравнении с 12,4) и кражу церковного имущества (66,2 в сравнении с 5,3). Цифры свидетельствуют о значительных изменениях в женской преступности на селе в результате общественно-экономических перемен, которые не отражены в работах криминологов [Frank 1987: 74].

170

О том, что рабочая солидарность, взаимовыручка, независимость и финансовая стабильность служили противовесом женской противоправной деятельности, см. [Bernstein 1995: 116-117]. То же наблюдение сделано в [Engel 1995].

171

В 1897 году читать умело около 28,4% жителей России, мужская грамотность составляла 40,3%, а женская — 16,6%. Уровни были разными в городе и на селе — в городах уровень грамотности был выше (57% в сравнении с 23,8% в сельской местности) [Mironov 1991: 243]. О грамотности в Российском империи см. [Brooks 1985; Eklof 1987].

172

По сведениям Гернета [Гернет 1922а: 37], уголовная статистика до 1914 года не собиралась, а в 1915-1917 годах собиралась и публиковалась лишь частично; процесс полностью прекратился после Октябрьской революции. Сбор уголовной статистики оставался разрозненным вплоть до создания Центрального статистического управления и Отдела моральной статистики в его составе в 1922 году. О статистических данных по раннесоветскому периоду см. [Родин 1927: 105-106; Pinnow 1998].

173

В последнее время историки сосредоточились на этом ощущении тревоги в период НЭПа, особенно в том, что касалось сексуальности и сексуального поведения. См., в частности, (Bernstein 2006; Carleton 2000; Naiman 1997].

174

Криминологи посвятили множество книг и статей влиянию войны и революции на уровень преступности. Акцент на военный период как важнейший фактор формирования картины преступности сохранялся до конца 1920‑х годов, когда, в силу протекшего времени, аргументация эта стала менее убедительной. См., в частности, (Гернет 1927б; Герцензон 1926; Тарновский 1918; Родин 1926б].

175

Значительное снижение числа совершенных мужчинами преступлений было особенно заметным в категории преступлений против личности. Вишерский отмечал, что уровень женской преступности вырос с 17% в 1912 году до 24% в 1916‑м. Различие можно объяснить и тем, что авторы использовали разные статистические источники. Тем не менее, общая картина остается неизменной. См. [Вишерский 1927: 11].

176

Родин отмечает, что в основном речь идет о мелких правонарушениях, связанных с военными условиями. В [А. Г. 1927: 369, 371] указано, что в 1917 году уровень преступности был в четыре раза выше, чем в начале века.

177

См. также [Родин 1926б: 176].

178

См. также (Родин 1926б: 186-187], где приведен список различных преступлений, совершенных женщинами во время войны.

179

См. также [Гернет 1931: 135-136].

180

О «женском вопросе» и большевиках см. [Stites 1990; Wood 1997].

181

Согласно приведенной Гернетом статистике, женщины совершали до 15,4% особо тяжких преступлений в 1922 году и 16,6% в 1924‑м.

182

Хотя в 1920 году аборты были легализованы, под действие закона подпадали только аборты, одобренные комиссией и проведенные врачом в медицинском учреждении. Все остальные случаи искусственного прерывания беременности подвергались уголовному преследованию. Об абортах и детоубийствах см. Главу 5.

183

Согласно Немилову, «биологическая трагедия» женщины была следствием из ее физиологических особенностей, которые, по словам Бернстайн, представляли собой «сложное научное обоснование женского неравенства и интеллектуальной неполноценности» [Bernstein 2007: 55]. Найман утверждает, что Немилов связывал женскую сексуальность с неспособностью женского тела, унаследованного от прошлого, к изменениям: оно якобы сопротивлялось попыткам большевиков полностью преобразовать реальность [Naiman 1997: 192-194].

184

В [Naiman 1997: 181-207] сделан упор на положение женщин в идеологии НЭПа.

185

Эта статистика основана на небольшой выборке из 22 мужчин и 8 женщин-убийц.

186

Д. осудили на восемь лет за предумышленное убийство, потом сократили срок до трех лет.

187

В 1926 году в Государственном институте по изучению преступности и преступника был опубликован сборник статей, где анализировались растрата и растратчики. См. [Растраты 1926]. О растратчиках и борьбе с растратами см. также [Чалисов 1927; Полянский 1926; Стельмахович 1925]. В 1925 и 1926 годах ряд статей о растратах был также опубликован в журнале «Пролетарский суд». Отчасти рост числа растрат мог быть связан с усилением преследований за это преступление в связи с попытками поставить под надзор и контроль разраставшийся советский бюрократический аппарат (преступлению было дано новое определение, расширившее его рамки), а также в связи со стремлением государства сосредоточить в своих руках все экономические ресурсы. Об экономических преступлениях в период НЭПа см. [Борисова 2003; Борисова 2006].

188

Кандинский отмечает, что через полгода С. сама пришла в милицию и была приговорена к шести годам изоляции с поражением в правах, впоследствии срок был сокращен до одного года. Каким был приговор в действительности, проверить невозможно.

189

О советской пенитенциарной теории и системе см. [Adams 1996; Solomon 1980; Wimberg 1996]. Соломон отмечает, что прогрессивный советский подход к пенитенциарной политике «опирался на снисхождение и дифференциацию. Снисхождение отражалось в выборе, во всех допускающих это случаях, наказаний, не предполагающих лишения свободы <…> использования коротких тюремных сроков <…> и ориентации тюремного режима на реабилитацию, а не на наказание и ограничения. Дифференциация предполагала жесткое разграничение разных типов преступников» (Solomon 1980: 196].

190

Тарковский выяснил, что приблизительно 10% преступников из сельской местности и почти 20% городских преступников были, по данным статистики за 1924 год, рецидивистами. К концу 1924 года уровень рецидивизма определялся в 9,9%: 93% у мужчин и 13,1% у женщин [СОД 1925: 55].

191

См. [Solomon 1980; Wimberg 1996]. Кроме прочего, к использованию административных санкций подталкивала колоссальная переполненность советских тюрем — результат устаревания материальной базы и периодических кампаний против определенных видов правонарушений (например — самогоноварения), в результате которых число