Царь и Бог. Петр Великий и его утопия - Яков Аркадьевич Гордин

class="p1">Какова была предгрозовая наэлектризованная атмосфера в Петербурге и Москве в эти недели, с высокой точностью очертил де Лави в том же письме: «Что касается до меня, то я чрезвычайно удивлен обращением этого Государя с знатнейшими своими подданными: в настоящую минуту здесь, так сказать, нет никого, кто бы заведовал судопроизводством. Царя совсем или почти совсем не было видно; он уехал, не желая никого слушать, и поручил дело знатнейших дворян разбирательству простых офицеров и военных чинов, не имеющих даже понятия о гражданских законах, большая часть из них не умеет писать. Чтобы следить за делами этого государства и судить о них, необходимо иметь точные сведения о составе управления, и потому я намереваюсь изучить этот вопрос, дабы яснее понимать события и в то же время точнее ознакомиться с основанием всего порядка вещей; до этого времени могу сообщить Вашему Преосвященству, что в этом городе (Петербурге. – Я. Г.) вследствие бесчисленных обвинений появилась как будто какая-то общественная зараза. Здесь никто не знает, обвинитель он или обвиняемый, что внушает Царю мысль, что почти все виноваты, и потому он никому не оказывает доверия. Все сказанное мною относится до знатнейших лиц, низшие же сословия как будто оставлены до следующего раза…»

Последний пассаж принципиально важен. Поскольку низшие сословия к проблемам коррупции отношения не имели, то ясно, что де Лави объясняет патологическое недоверие царя к «сильным персонам» и этих персон друг к другу отнюдь не только уголовно-криминальными причинами.

Можно с уверенностью предположить, что речь идет о гнетущем ожидании расследования – близкого выяснения мотивов, подвигнувших царевича на открытый бунт, и тех, кто в любой степени был прикосновенен к этому взрыву.

Публичное заявление Петра: «Кругом одни предатели» – обещало грозное будущее именно «знатнейшим подданным».

Свидетельство Мардефельда подкреплено, как видим, наблюдениями де Лави: «…Он никому не оказывает доверия».

Далее француз конкретизирует намеченную им картину: «…Всего более удаляет от Его Царского Величества всех знатных особ то невнимание, с которым он обращается с ними, назначив каждому из них майора, капитана и лейтенанта своей гвардии, которым поручено рассмотрение и решение их процесса ранее его возвращения, с тем, однако, условием, чтобы до исполнения приговора, о нем было ему доложено, в видах смягчения его строгости, за что будет прославляться его милосердие. Тем не менее удивительно видеть, что члены Сената встают со своих мест перед лейтенантом и относятся к нему с подобострастием, чему был пример на днях, и что достоинство Империи до такой степени унижено».

И далее де Лави переходит к главному, к сути происходящего, о которой он догадывается с проницательностью, делающей честь его опытности и пониманию происходящего. Он догадывается, наверняка в результате разговоров со своими петербургскими конфидентами из высшего круга, что перед царем и знатью стоит прежде всего династическая проблема: «…Кто же захочет участвовать в исполнении последней воли Царя и поддержать Великого Князя Петра Петровича против Наследника Цесаревича, который, имея значительную партию в пределах Империи (имеется в виду Россия. – Я. Г.), будет, конечно, поддержан своим зятем, императором, о чем можно заключить по настоящему его образу действий».

И далее следует выразительная сцена, свидетельствующая, помимо прочего, о том взвинченном состоянии, в котором находился в это время Петр: «Я заметил, что Царь очевидно этим недоволен и даже высказал за несколько дней перед отъездом, что не преминет заявить ему свое неудовольствие при первом удобном случае; слова эти были произнесены в присутствии князя Меншикова, который, вероятно не обдумав, отвечал, что теперь не время поступать таким образом, тем более что могущество императора усиливается с каждым днем, а хороший прием, оказанный им сыну Царя, объясняется узами крови. Слова эти возбудили в Царе такой гнев, что он, верно, дошел бы до какой-нибудь крайности, если бы князь Меншиков не испросил его прощения со слезами на глазах».

В том же письме имеется пассаж, который усиливает один из главных аспектов сюжета: «Здесь рассказывают под секретом, что назначение членов девяти советов, учреждаемых Царем, составляет лишь политическую меру, цель которой успокоить этих лиц, ибо действия их будут проверяться советом, составленным из офицеров гвардейского Преображенского полка».

Речь, очевидно, идет о решении об учреждении коллегий, которое было принято и оформлено указами с 10 по 15 декабря 1717 года. Таким образом, наблюдательный и осведомленный дипломат выявляет тенденцию, напоминающую о режиме генерал-майоров Кромвеля, когда он перестал надеяться на парламент, – передачу реальной власти в руки военных.

Не употребляя известный нам термин, де Лави описывает решающую роль «майорских канцелярий» и точно обозначает их состав.

В канун прибытия Алексея и перед принятием и реализацией уже принятого окончательного решения Петр, потеряв доверие к большинству своего окружения, передал всю полноту судебной и исполнительной власти офицерам гвардии.

2

20 января в Петербург пришло известие, что царевич прибыл в Кенигсберг.

В какую страну он ехал?

Де Лави кропотливо и настойчиво собирал сведения о настроениях в разных слоях русского общества.

10 января он доносил в Париж: «Иностранец, приехавший несколько дней тому назад из Москвы, рассказывал одной знатной особе, что, проезжая через деревню, он встретил человек триста или четыреста русских и с ними попа или священника; все они много пили, и священник обратился к нему с вопросом, откуда он и не знает ли каких известий. Иностранец отвечал, что не знает ничего нового, и, в свою очередь, предложил ему такой же вопрос, на что священник сказал: наши русские без бороды, наши храмы без паствы, наши священнейшие законы попираются и мы стонем под игом иностранцев. Напиваясь все более и более, он продолжал эти возмутительные речи, и потому иностранец поспешил удалиться во избежание опасности, которой мог подвергнуться за свои возражения. Можно судить по этому случаю о нерасположении русского духовенства к Его Царскому Величеству и его правительству. Это дает повод предполагать, что семена возмущения повсеместны и что Царь поступает весьма благоразумно, никому не доверяя».

А 13 января того же 1718 года француз сообщал: «Вчера я расспрашивал одного французского полковника, какого он мнения о недовольных в этой империи и правда ли, что некоторые из них осмеливаются высказывать свои суждения о новом порядке вещей. Он отвечал мне: „Не подлежит сомнению, что недовольных много, но все они дрожат при одном имени Царя и поэтому скрытно обсуждают то, что, по их мнению, доставляет им огорчения“».

В январских донесениях де Лави есть и еще один мотив, дающий представление о той стихии, которую предстояло привести в «регулярный» вид – помимо прочих задач.

10 января: «Здесь получено известие о том, что Царь