СССР: Дневник пацана с окраины - Владимир Козлов

– Пять, – сказал я.

Коля глянул в свои карты.

– Десять.

– Играй.

Карьер начинался за автобазой. Летом пацаны иногда в нем купались, и я тоже, раза два в том году. Кусок льда был освещен прожектором с автобазы. Играли шесть человек, три на три. Все были без коньков, а вратари и без клюшек. Вместо ворот на льду лежали куски кирпича, а шайбой была сплющенная консервная банка. Я знал почти всех пацанов – они в том году закончили восемь классов и ушли в разные училища. Кузьменка не было.

Мы прошли мимо белого кирпичного забора автобазы и вышли на Челюскинцев. Справа, у диспетчерской «Зеленый Луг», стояли три троллейбуса. Мы повернули к пятиэтажкам, прошли магазин «Хлеб-Молоко» в доме 170-а.

– Можно еще на остановке посмотреть… – сказал Коля. – Или возле дома сто восемьдесят один бэ, сразу за книжным…

– Посмотрим везде, – сказал Серый. – Раз вышли на охоту, значит, будем искать. – Он вынул пачку «Астры», щелкнул зажигалкой, затянулся. – Уроды должны быть наказаны. «Килл зем олл» – «убей их всех», как поет группа «Айрон Мэйден».

Кузьменок сидел на остановке с Косаченкой и его малым – он учился классе в третьем.

– Вот он, – сказал Коля.

– А остальные, я так понял, не при делах? – спросил Серый. Коля кивнул. – Тогда, парни, мы с вами прощаемся.

Косаченко с малым поднялись и ушли. Серый схватил Кузьменка за куртку.

– А с тобой мы сейчас поговорим.

– Я его не трогал первый… Он сам начал. И очки я не хотел разбивать. Нечаянно получилось…

Серый резко дал Кузьменку в нос.

– Смотри, тоже нечаянно получилось…

– …Не, я, правда, не хотел. Слово пацана…

– Какой ты пацан? Чмо ты, а не пацан. Понял? Лезешь только на тех, кто сдачи не даст. Разве нет? А на меня чего не полезешь? Ударь меня, а? Может, я тебе сдачи не дам? Может, прощу, если докажешь, что ты не сцуль, а? Ударь меня. Можешь несильно… Просто попробуй… Докажи, что не сосцал…

Кузьменок опустил голову, смотрел на свои ботинки.

– Ну, а раз сосцал, то получай.

Серый подошел к Кузьменку совсем близко, резко дал коленом в яйца. Кузьменок присел, Серый дал ему в нос кулаком, потом в челюсть и снова в нос.

– Надеюсь, ты понял, что нельзя бить тех, кто слабей? – спросил Серый.

Кузьменок кивнул.

– Если понял, это хорошо. А если нет – хуже для тебя.

Низко на небе светило неяркое солнце. Была оттепель. Уроки закончились, мы убирали улицу – сгребали деревянными лопатами снег с тротуара и кидали на дорогу.

Кузьменок швырнул снег в колеса «КамАЗа». Синяки его пожелтели и почти прошли. Мы с Колей ничего не рассказали в классе, а сам Кузьменок сказал, что по морде ему дали пацаны с Менжинки.

– Что ты делаешь? – крикнула классная. – Я что, неясно вам объяснила, что надо ждать, пока проедут машины?

– Я больше не буду, – сказал Кузьменок.

К классной подошла математица. Они заговорили. Классная отвернулась. Кузьменок бросил снег в колеса сто тридцатого «ЗИЛа», потом – в «газон». Стали кидать снег в машины и другие. Я набрал полную лопату и швырнул в «Урал».

Заскрипели тормоза, остановился «Иж-комби». Из машины выскочил водитель – дядька в сером свитере и пиджаке. Заднее стекло было все засыпано снегом. Водитель кинулся к Кузьменку.

– Ты что, пацан, по рылу хочешь?

Кузьменок бросил лопату и побежал, водитель – за ним. Классная и математица повернулись.

– Что такое, что случилось? – спросила классная.

– Смотрела бы лучше за своими придурками.

Мужик остановился. Кузьменок был уже далеко.

– Вы, мужчина, выбирайте выражения…

– А ты мне не командуй, ясно? Стоишь здесь, чешешь языком, а они по машинам снегом фигачат…

Он повернулся и пошел к «Ижу».

– Грубиян, хам невоспитанный, – сказала математица.

У входа в магазин «Изумруд» стояли два пацана лет по шестнадцать.

– Э, слушай, иди-ка сюда, – сказал один, худой и высокий. – Поговорить надо.

– С какого района, а? – спросил второй.

– С Центрального.

– Что значит – с Центрального?

– В городе три района: Центральный, Ленинский и Октябрьский…

– Не, он какой-то тормоз… Ладно, где живешь, на какой улице?

– На Челюскинцев.

– А где – на Челюскинцев?

– Дом сто сорок восемь. А зачем вам?

– Какой это район? – спросил худой у второго.

– Не знаю, или Рабочий, или Менжинка. Менжинка – за нас… – Он повернулся ко мне. – А какая там школа?

– Семнадцатая.

– Все ясно, это – Рабочий.

Пацаны схватили меня, потащили в арку. Я пытался вырваться. Худой дал мне в нос кулаком. Потекла кровь, капнула на куртку. Дядька в высокой зимней шапке гулял по двору с собакой. Он посмотрел на нас и повернул в другую сторону.

– Короче, все деньги, что есть, – сюда, – сказал худой. – Если сами найдем, будет хуже. Ты понял?

Я вынул из кармана сложенную пополам десятку – бабушка дала на двадцать третье февраля.

– Нормально, да? – Худой заулыбался.

– А больше точно ничего? – спросил второй. – А то вдруг у него там еще и сотня…

Пацаны заржали. Я помотал головой, наклонился, набрал в руку снега, вытер нос. Пацаны пошли вглубь двора.

– Да, настоящее безобразие, – сказала мама. Она и папа сидели на кухне и ели картошку. – В центре города, среди бела дня ограбить подростка. И куда, интересно мне знать, милиция смотрит? А просто люди? Или никого поблизости не было?

– Был какой-то дядька, с собакой, но сразу отошел…

– Если бы с его ребенком так случилось, он бы по-другому среагировал, – сказала мама.

– Вообще, ты и сам не прав. – Папа посмотрел на меня. – Надо было быстро соображать. Ты что, думал, они у тебя спросят, как пройти в библиотеку? Видишь – опасность, сам не справляешься, значит, надо бежать…

– Сейчас ты научишь его, – сказала мама. – Не хватало еще, чтобы он побежал и попал под машину.

Теперь так скользко на дорогах, тормозной путь у машин намного длиннее…

– Ну, ты мне про тормозной путь не рассказывай. Это я и без тебя знаю. А защищаться, стоять за себя надо уметь. Или, если что, хотя бы убежать. Я знаю, что это такое. В институте на первом курсе с кастетом в кармане ходил. Потому что время было такое – без кастета нельзя было. Из-за каждого куста могли выскочить и напасть…

– Ладно, хватит, не могу про это больше слушать, – сказал мама. Она махнула рукой с картошиной на вилке. Картошина упала на стол, развалилась. – Нет, чтобы хорошему чему-то учить… Вместо это всякую чушь городишь…

Мама собирала со стола куски картошки. Я встал, подошел к окну. В двух детских садах на другой стороне двора – пятьдесят первом и пятьдесят пятом – светились почти все окна. Через двор, крест-накрест, к детским садам вели две дорожки. В обе стороны шли люди.

Я отряхнул с лыж снег, поставил их в коридоре, зашел в комнату. Было жарко натоплено. Бабушка сидела в кресле у окна. В соседней комнате работало радио. Шла передача «Жадаю вам»:

– …А зараз – виншаванни нашым васьмидесяти-гадовым юбилярам.

– Ну, как покатался? – спросила бабушка.

– Нормально, как обычно.

– Посидишь немного?

– Да. Чего ты такая красная? Ты что, плакала? Из-за чего? Из-за дяди Жоры?

– Не, не из-за него. Вообще, жизнь такая… Не было жизни толком. Я в четвертый класс ходила, когда отца моего, твоего прадеда, сослали в Сибирь. Коллективизация… И мы с мамой с ним поехали, семь лет там прожили…

– Он что, был кулак?

– Какой там кулак? Просто работал он, а другие пили и ничего не делали. Пить, ничего не делать – это хорошо, а работать – плохо. Да, были у него работники, ну и что с того? Что, за это надо сразу в Сибирь? И доучиться толком не пришлось, потом на рабфак три раза подавала – не хотели брать, раз кулацкая дочка. Взяли только потом, когда из Сибири вернулись, почти перед самой войной. Хорошо, что хоть так – рабфак, потом техникум… А то ведь…

– Ладно, бабушка, не плачь, успокойся…

– Да я не плачу. Просто жизнь такая… С Васей, дедом твоим, познакомились. Он – сирота, я – кулацкая дочка… Поженились, начали жить – и на тебе: война. Деда твоего сразу на фронт, ранили, потом контузили… Потому и умер так рано. Поглядишь – пьяницы все, алкоголики и лентяи живут, а его уже нет…

Дедушка умер пять лет назад. Я его помнил плохо. Он часто болел, много лежал в больницах. От осколочных ранений у него на левой руке остались глубокие шрамы. Бабушка потом рассказала мне, что дедушке хотели ампутировать руку, но он не дался. Из-за болезней дедушка был очень нервный, часто ругался, кричал на меня.

Я припаивал к своему «Феррари» крылья. За соседним столом Пика возился с «БМВ», с другой стороны Куцый ковырялся с «металлэксом». Роговца не было – к нему пришел дядька в пальто, с дипломатом, и они вместе вышли.

– Почему никто не делает новые кордовые машины? – спросил я у Пики.

– А зачем? Знаешь, сколько наделали за все годы? Машин навалом, на соревнования есть с чем ездить.