СССР: Дневник пацана с окраины - Владимир Козлов

А Григоричу все равно выдают металл, деньги на моторы там и прочие части. И он это все забирает себе. Хитрый он жук, хоть так сразу не скажешь… Работает как минимум на трех работах.

– А где еще?

– Знаю точно, что в ремонте обуви…

– И что он там делает?

– Как что? Ботинки ремонтирует – клеит, набойки набивает… Что он может там делать?

Дверь открылась, зашел Роговец – раскрасневшийся, с улыбкой. Он подошел к столам, остановился у меня за спиной.

– Э, скорей бы на пенсию! – сказал он и дыхнул на меня водкой. – Знаете, что я буду делать на пенсии? Говно носить.

– Это как? – спросил Пика.

– Ты мне под придурка не играй, понял? Ты что, не видел ни разу машину, которая мусор возит? И мужик там еще с шуфлем – вот он говно носит. Я у него раз спросил: сколько ты получаешь? И он мне говорит: сотню – домой и еще две сотни для себя. Так что на пенсии – только говно носить. Если только такие, как вы, раньше времени в гроб не загонят. Ладно, шучу. Выиграем «область» в этом году?

– Выиграем, ясный пень, – сказал Пика.

Я и мама сидели на диване, смотрели «Праздничный концерт». В спальне храпел папа. Щелкнул замок. Наташа заглянула в зал, посмотрела на нас как-то странно.

– Ты входную дверь замкнула? – спросила мама.

– А, да, точно, сейчас…

Наташа вернулась в прихожую.

– И на второй замок закрой, хорошо?

– Да, хорошо… хорошо. Сейчас.

Наташа повозилась с замком, зашла в комнату, села в кресло, широко улыбнулась.

Мама спросила:

– Ты что, там пила?

– Ну да, а что здесь такого? Если мы собираемся классом… праздновать Восьмое марта… я что, не могу выпить рюмку вина?

– Что, всего одну рюмку?

– Ну, две… А какая, собственно, разница – одна или две?

– Очень большая. Тебе еще только шестнадцать…

– Через месяц уже будет семнадцать.

– …тебе еще только шестнадцать, и ты девушка. По-твоему, это – нормально? Пить алкоголь, приходить домой навеселе… Разве так должна себя вести молоденькая девушка?

– А что здесь такого? Я не понимаю, почему все говорят, типа, алкоголь – это плохо? Ты, потом в школе учителя, по телевизору всякие дядьки…

– То есть ты хочешь сказать, что алкоголь – это хорошо? Что это нормально – девушке в шестнадцать лет приходить домой пьяной? Что, по-твоему, быть алкоголиком – это нормально?

– Не все, кто выпивает, алкоголики. Папа тоже выпивает и пьяный приходит… но он же не алкоголик, да? Или, по-твоему, и он – алкоголик?

– Ты себя с ним не сравнивай. Он – мужчина. Мужчины многие выпивают…

– Мужчинам – можно, а женщинам – нельзя, да? И это называется равноправие…

– Ладно, прекращаем эти разговоры. Иди умойся и ложись. Тебе завтра в школу. И подумай над своим поведением. Какой пример ты показываешь брату? – Мама посмотрела на меня. Я отвернулся.

– Можно подумать, он ничего не замечает. Ты что, не видишь, сколько вокруг алкоголиков всяких… Каждый день у пивбара стоят. Он что, по-твоему, их не видит?

Мама махнула рукой и повернулась к телевизору. Наташа встала, вышла из зала, захлопнула дверь. На экране на сцену вышел Валерий Леонтьев в синем наряде с блестками.

– …Советский народ постигла тяжелая утрата, – говорил диктор радио. – На семьдесят пятом году жизни скончался генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Константин Устинович Черненко.

– Мрут как мухи, – сказал папа.

Мама глянула на него.

– Не говори так. А то еще…

– Что еще? Что ты всегда всего боишься? Точно как твоя мама. Ну, ее еще можно понять – она видела другие времена. И тем более я не сказал ничего плохого. Все так и есть. Уже третий генеральный секретарь за два с половиной года, даже меньше. В чем я неправ?

Мама не ответила.

Я отставил тарелку, встал из-за стола.

– Спасибо.

– На здоровье, – сказала мама.

– Уроки уже сделал? – спросил папа.

Я кивнул.

– Что это ты вдруг? – Мама посмотрела на папу. – Никогда же не интересуешься…

Папа пожал плечами. По радио заиграла нудная музыка.

На первый урок – на алгебру – зашла классная. Математица встала, отошла к окну.

– Вы все, конечно, слышали о том, что вчера произошло, – сказала классная. – Это очень большая потеря, и весь советский народ находится в трауре. Но при этом мы не должны расслабляться, потому что враги не дремлют и рады будут использовать эту возможность для всяческих провокаций, а то и агрессии против нашей страны. Завтра, в день похорон Константина Устиновича, занятий в школе не будет…

– Ура! Выходной! – крикнул Кузьменок.

– Сергей, ну-ка прекрати. Во-первых, никакой не выходной, а просто неучебный день. А во-вторых, кощунственно радоваться, когда у всего народа такое большое горе. Я хочу, чтобы ты это осознал. Итак, завтра занятий не будет, но я советую, чтобы все оставались дома, никуда не уезжали и не уходили, потому что, как я уже сказала, в случае провокаций со стороны врага возможна эвакуация…

– А что это? – спросила Неведомцева.

– Это значит, что в случае возникновения опасности часть населения – прежде всего дети и пожилые люди – могут быть вывезены из города специальными поездами…

– И куда мы поедем? – спросила Неведомцева.

– Ты, Лена, сначала дослушай, а потом задавай вопросы, хорошо? Я пытаюсь вам объяснить, что эвакуация теоретически возможна, но это не значит, что она состоится. Просто надо, чтобы вы про это знали и были готовы. Чтобы эвакуация не застала вас врасплох. А теперь мне нужно взять четырех мальчиков и четырех девочек для почетного караула на траурном митинге. Так, у кого рубашки почище?

У той стены спортзала, на которой нарисованы ворота, стоял на стуле портрет Черненко. Один его угол был перевязан черной лентой. Слева от портрета стоял я, справа – Лозовская. Мы оба держали пионерский салют. У трех остальных стен стояли классы с пятого по десятый. В середине зала директор говорил речь:

– Ваши действия в эти тяжелые для всего советского народа дни должны состоять в том, чтобы еще лучше учиться, овладевать знаниями, потому что знания – это сила. И эта самая сила поможет вам защитить нашу Родину от врагов и достигнуть наивысших успехов в борьбе за нашу главную цель – построение коммунистического общества…

Правая рука затекла, я еле держал ее на весу. Сколько времени оставалось до смены караула, я не знал. Я начал медленно двигать рукой вправо, потом – влево. Так было немного легче.

Митинг закончился. Ученики, толкаясь, выходили из спортзала. Кто-то громко хохотнул. Ко мне подбежала классная.

– Ты что, хочешь меня перед всей школой опозорить? Как ты салют держал? Зачем рукой во все стороны водил?

– Рука заболела… Не мог больше держать, а смены долго не было…

– Последний раз ты у меня выполнял такое поручение.

Стол был выдвинут в центр комнаты, накрыт «праздничной» желтой скатертью, а сверху – прозрачной клеенкой с красными цветками. За столом сидели я, Наташа, Коля, мама, папа, бабушка и дядя Жора. Папа налил себе и дяде Жоре водки, Наташе, маме и бабушке – вина, Коле и мне – лимонада.

– Ну что, опять за Игоря? – сказала бабушка. – Пусть у тебя, внучек, всё буде хорошо.

Все повернулись, посмотрели на меня. Я сказал:

– Подождите, давайте все сфотографируемся.

На журнальном столике, рядом с тарелкой нарезанного хлеба – она не поместилась на столе, – лежала моя «Смена» и вспышка «Чайка» – подарок от родителей ко дню рождения.

Я приладил вспышку к фотоаппарату, нашел по таблице диафрагму, установил на объективе, глянул в видоискатель.

– Внимание… Снимаю!

Затвор щелкнул, блеснула вспышка.

– А теперь давай я щелкну – чтобы ты был в кадре, – сказал папа.

Он поставил граненую рюмку из толстого стекла на стол, взял у меня фотоаппарат. Я сел на его место – между Колей и дядей Жорой.

– Все готовы? Сейчас отсюда вылетит птичка…

Я зажмурился при вспышке и, наверно, моргнул.

– Предлагаю выпить этот третий тост не только за именинника, но и за его родителей, – сказал дядя Жора.

Все чокнулись друг с другом. Чокаясь со мной, дядя Жора пролил немного водки в тарелку с салатом оливье.

Я сделал глоток лимонада, поставил рюмку, положил себе из салатницы огурцов со сметаной. Это были первые в этом году огурцы.

– …А я, когда объявили про Черненко, разговаривал с Ушаковым из отдела труда и зарплаты, – говорил папа. – И он сказал: есть в политбюро один, которому пятьдесят четыре года, но его ни за что не поставят. А тут: бабах – и Горбачев. Нет, я считаю, что это хорошо, потому что если бы опять поставили деда…

– Это роли не играет. Кого ни поставь, будет все то же, – сказал дядя Жора.

– Почему? – Наташа серьезно глянула на него.

– Потому, Наталия, что в стране слишком много проблем, потому что нужны серьезные изменения, нужны реформы…

– Вроде школьной реформы? – спросила Наташа. – Я, честно говоря, на себе ее никак не ощутила…