СССР: Дневник пацана с окраины - Владимир Козлов

– Вроде школьной реформы? – спросила Наташа. – Я, честно говоря, на себе ее никак не ощутила…

– А я ощутил, – сказал дядя Жора. – Мне стали доплачивать за классное руководство.

– А мне – еще и за тетради, – сказала мама. – Тридцать рублей в месяц. Ты вообще говорил про проблемы, и я с тобой согласна. Проблем действительно много. Но как их решать? Как ты, например, будешь бороться с пьянством?

– Пьянство – не самая большая проблема. – Дядя Жора говорил, обгладывая куриную ногу. – Нас ждет еще более серьезная проблема – наркомания. Но никто про это не говорит, хотя уже пора. Я три года подряд ездил в экспедицию в Среднюю Азию. И видел там маковые поля. И видел людей, которые приезжают туда за маковой соломкой… На «Волгах», в костюмах, с золотыми зубами…

– Что, мак – это наркотик? – спросил я. – И такой, как на бублике, тоже?

– Нет, не такой, – сказал дядя Жора. – На бублике – маковые зерна, а из маковой соломки производится…

– Ладно, хватит детям голову забивать своей соломкой, – сказал папа. – Рано им про это еще знать…

– А ты думаешь, оттого, что они знать не будут, им это не будет угрожать?

– Ничего я не думаю.

– Или, может, наркомании в Союзе вообще не существует, а только на Западе?

– Берите сельдь под шубой, кто еще не брал, – сказала мама.

– Пойдем в другую комнату, посидим до сладкого стола, а? – шепнул я Коле.

В спальне на моем столе стояла в коробке черная «Чайка ГАЗ-13» – ее подарил мне дядя Жора. Я аккуратно открыл коробку, вынул модель, поставил на стол, открыл двери и багажник.

– А почему капот не открывается? – спросил Коля.

– Не знаю.

– А я, кажется, знаю. Смотри, здесь не по-русски написано: «коллекцион модель». Значит, их продают за границу, на экспорт, а мотор в «Чайке» – секретный, и нельзя, чтобы иностранцы знали, какой он и как расположен.

– Может быть…

– Какую модель ты хочешь теперь?

– «Ниву».

В зале голоса дяди Жоры и папы стали громче.

– …Могли бы сбросить на Кубу две бомбы – и все, – говорил дядя Жора. – Но американцы решили, что смысла в этом нет. Нате, кормите ее – эту Кубу.

– Если бы сбросили, началась бы война, – сказал папа.

– Ничего бы не началось.

– А я говорю, что началась бы.

– Ты не разбираешься в этих вопросах. Сидишь в своем «кабэ» и дальше собственного носа ничего не видишь…

– А ты много видишь в своей школе. Нашелся мне герой…

– Надоело мне тебя слушать… – По ковровой дорожке зашуршали ножки стула. – Все, хватит с меня…

– Успокойся, Жора, – сказала бабушка.

– Пусть уходит! – крикнул папа. – Мне его тоже надоело слушать. Целый вечер только и ждет, к чему прицепиться…

– Сам ты ждешь, понял? И знаешь ты кто? Ограниченный обыватель, вот ты кто!

Дверь зала открылась, дядя вышел в прихожую.

– Иди и верни его, – сказала мама. – Не надо портить ребенку праздник…

– Ребенок здесь ни при чем, – сказал папа. – А он пусть уходит. Видеть его больше не хочу.

Я позвонил. Коля открыл сам.

– Привет, – сказал я. – Пойдешь со мной в кино, в «Родину»?

– А что за кино?

– «Чингачгук – Большой Змей». Про индейцев…

– Не, наверно, не пойду. По телику нормальное кино. Называется «Гостья из будущего». Вчера была первая серия. Ты не смотрел?

– Не, не смотрел. А ты что, так и будешь сидеть дома все каникулы?

– Кто тебе сказал, что я все время дома? Кино просто посмотрю. Заходи вечером, ладно?

– Хорошо. Пока.

Я вышел из подъезда. Снег во дворе почти растаял. Только за деревянным забором палисадника у дома лежали грязные, почерневшие кучи снега.

На остановке на Рабочем стояли два пацана из десятого. Я знал их клички – Барон и Адольф. Адольф был в почти новых джинсах, только чуть-чуть вытертых спереди, Барон – в обычных серых штанах. Оба курили.

Подошел троллейбус. Я зашел. Адольф и Барон остались на остановке. Я сел на высокое сиденье над колесом.

На Моторном зашли две молодых учительницы из семнадцатой, сели через одно сидение впереди. Одна вела математику, вторая – русский язык, но не у меня, а в других классах. Математица говорила:

– …И она так на меня посмотрела, как на дуру. А потом начала: ставить слишком много «двоек» нельзя, а то что скажет районо? Школа и так на плохом счету, район неблагополучный, а соревноваться надо с хорошими школами… И я ей тогда говорю: то есть получается, что у нас не пятибалльная система, а трехбалльная, так, что ли? Она немного помолчала – и опять за свое…

– Нет, меня это больше всего раздражает. Есть же нормы выставления оценок – я недавно сама их перечитывала. «Двойка» ставится за неправильный ответ, а если ответ отсутствует, то ставится единица…

– Если бы все эти нормы соблюдались, половина учеников в нашей школе были бы двоечники.

– Ну, не половина, а четверть – так точно. Я так понимаю: если у человека нет способностей учиться в нормальной школе, то пусть его отправляют в шестнадцатую или в спецшколу, и не надо рвать нервы учителям и мешать другим ученикам учиться. А если способности есть, но учиться не хочет, то пусть получает свои «двойки» за четверть и остается на второй год. Может быть, это чему-то его научит.

– Да, не говори. Так надоело все это очковтирательство – липовые троечники, и отличники тоже липовые. Отличникам знаний только на то и хватает, чтобы поступить в «машинку», в лучшем случае – в «пед»…

– Но для этого и отличником быть не надо. У меня двоюродный брат – в двадцать четвертой школе учился. Причем учился кое-как, «три»-«четыре», а поступил в прошлом году в «машинку», причем на АСУ – очень хорошую специальность…

Троллейбус остановился у ДК завода Куйбышева. Здесь кончался Рабочий и начиналась Менжинка.

За ДК был стадион завода, семидесятое училище и общага, а ближе к Рабочему – развилка улиц Челюскинцев и Космонавтов. В третьем классе я смотрел в ДК кино «Вожди Атлантиды». Набрался почти полный зал, в основном – пацанов с Рабочего и Менжинки. Я тогда еще не знал, что Менжинка и Рабочий – враги. Все сидели вместе и никто ни к кому не лез, тем более что кино было страшное. А страшнее всего было, когда в батискаф без дна просунул голову какой-то змей. Ему потом всунули в рот электропровода, и он сдох.

«Пазик» проехал мимо овощного с промтоварным, нашего дома и сто пятидесятого. Я просил Роговца, чтобы меня подобрали возле дома, но он сказал:

– А что, если ты опоздаешь? Мне тебя потом бегай, ищи? Это соревнования, а не что-нибудь. Приходишь, как все, к трем часам в шестнадцатую, и оттуда поедем.

В автобусе сидели Роговец, шесть пацанов из кружка, включая меня, дядька из районо и журналист «Магiлеускай правды» с фотографом.

– А почему вы соревнуетесь не в Могилеве, а в Бобруйске? – спросил журналист у Роговца.

– В Могилеве нет кордодрома.

– А в Бобруйске что, есть?

– Есть. У Бобгуйске усё есть. – Роговец ухмыльнулся. – Вообще-то, никакой там не кордодром, а танцплощадка в парке, но ее приспособили, и уже пятый год соревнуемся. Только не говорите мне, мужики, что вам западло с нами съездить в Бобруйск. Зарплата капает, командировочные, да еще и талоны на питание…

– Вообще, ты, конечно, прав.

– А ночевать будем где? – спросил фотограф.

– По высшему разряду, в гостинице «Бобруйск».

– Видел я такой высший разряд знаешь где? Просто там нет ничего лучше…

– Вообще-то, – сказал Роговец, – нас селят там только потому, что с нами вы поехали. А то в том году ночевали в какой-то спортшколе, все в одной комнате – и тренеры, и пацаны.

– Значит, с тебя пол-литра. – Журналист подмигнул Роговцу.

Он расстегнул и снял куртку, остался в сером жилете с черной короной «Адидас» и с красным шарфом на шее.

Город кончился. Автобус катился по серому асфальту. За окнами мелькали коричневые поля и черные голые деревья. Изредка навстречу проезжали машины. Небо было серое, затянутое тучами.

Гостиница «Бобруйск» была в самом центре, рядом с площадью Ленина. Меня поселили в одном номере с Пикой. Роговец, дядька из районо и журналист с фотографом заняли соседние, тоже двухместные номера. Остальные пацаны всей толпой заселились в пятиместный на втором этаже. Я вышел на балкон, глянул вниз на улицу, на машины и троллейбусы, потом на окна большого серого дома напротив. Окна были непривычно близко. Тетка в синем халате что-то доставала из холодильника. Пацан в спортивных штанах и майке смотрел телевизор.

Я вернулся в номер. В нем стояли две кровати, две тумбочки, журнальный столик с телевизором «Рекорд» и два кресла – точно такие были раньше у нас: темно-зеленые, с деревянными ножками и подлокотниками. В том году родители купили новый мягкий гарнитур «Аир», а старые кресла, диван и столик забрал по дешевке себе на дачу дядька из папиного «кабэ».

Пика включил телевизор. Работала одна программа, но плохо и почти без звука. Пика покрутил комнатную антенну – все осталось, как было. Он выключил телевизор.