Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– Ева, Ева, маленькая Ева! – выбивался из рук полицейского Гриша.

Одетая в чистую сорочку с рукавами, закрывавшими ее пальчики, с воротником, прятавшим ее подбородок, она вся будто утонула в полотне этого платья простого покроя, без оборок и кружев, похожего на ночную сорочку монахини. Данилов наконец замер, с ужасом глядя на хрупкое создание, и ждал, что скажет Даша.

Та намотала на лицо свой тонкий шифоновый шарфик так, что остались видны лишь глаза, подобрав юбки, опустилась на колени и осторожным движением убрала с лица девочки волосы.

– На лице язв нет. Но она такая истощенная, господи боже, кожа да кости, щеки запали… – Вынув свой серебряный портсигар, она поднесла его отполированную поверхность к приоткрытым губам и носу девочки. Данилов ничего не мог видеть за склоненной фигурой Даши, дернулся на шаг ближе. Бриедис поставил его обратно, крепко сжимая плечи.

– Надо раздеть, осмотреть. Мужчины, покиньте, пожалуйста, спальню, оставьте огонь на подоконнике. Григорий Львович, она еще жива, но я должна убедиться, что нет проказы.

Поднявшись и расправив руки в перчатках, она движением строгой сестры милосердия принялась выпроваживать всех за порог.

– Но даже после того, как я ее осмотрю и не найду ни одной хоть крохотной язвы или пятнышка, вам, Григорий Львович, все равно нельзя будет обниматься с ней и целоваться. Ее положат в лечебницу на карантин, и спустя полгода она ее покинет, счастливая и здоровая. Тогда и обниметесь. У лепры очень длительный инкубационный период. В некоторых случаях достигает и пяти лет!

Даша добилась того, чтобы все вышли, кивнула Соне, что та может остаться, и дверь перед Даниловым захлопнулась. Он прижал руки к лицу и привалился лбом к двери, отгородившей его от сестры.

Бриедис молча похлопал его по плечу.

– Ну хоть живая, – отозвался урядник.

– Она такая крохотная, будто… кукла, – всхлипнул Гриша.

– Ее долго держали без света, без движения. Что вы хотите, Данилов? – отозвался бесчувственный Бриедис. – Гурко сказал, что Тобин запер падчерицу в этой комнате, нанял Маклир, профессиональную сиделку из лепрозория, а ваш отец позволил ей выйти и передвигаться по всему крылу. Там в одной из комнат стоит рояль, она на нем играла… Если это вас как-то утешит.

Данилов, не отрывая рук от лица, покачал головой, давая понять, что нет, не утешит.

Глава 18. История Исидора Тобина

Палата, которую отвели Исидору Тобину в одном из инфекционных отделений Городской больницы в мало используемом крыле, состояла лишь из железной койки и окна. Тобин, с отхваченной наполовину бородой и кое-как остриженными седыми волосами, сидел на этой кровати, руки его были расставлены в стороны и привязаны ремнями к прутьям изголовья и изножья. Его лохмотья были заменены на больничную пижаму, на распухших босых ногах надеты полотняные онучи.

Против него на достаточном расстоянии, сколько могла позволить небольшая палата, восседал на стуле Арсений Эдгарович Бриедис. В своем темном мундире участкового пристава он казался безжалостным и строгим судьей.

– Я вам уже четвертый раз повторяю свою историю, юноша, – взмолился пленник. – Почему… почему вы обходитесь со мной так бесчеловечно? Я ничего не сделал. Пять лет заточения. Вы были моим спасителем, а сделались тюремщиком. Ни в чем моей вины нет. Скажите, где моя дочь?

– Вы говорите по-русски совсем без акцента, – отозвался Бриедис тоном, будто вел светскую беседу.

– Я прожил здесь почти двадцать лет, – мягко отвечал Тобин. – Слуги, люди, с которыми я пересекался, пока фабрики принадлежали мне, моя жена – все они говорили по-русски.

– Вам знаком человек по фамилии Сильченко, Николай Петрович?

– Нет.

– А адрес Крепостная улица, дом 20?

– Нет.

– Бывали ли в России в года, начиная с 1869-го?

– Я приехал в Россию в 1880-м с братом и сестрой Даниловыми.

Немигающим взглядом инквизитора сверлил Бриедис его изуродованное лицо с глазами, полными слез. И от этого отчаявшегося выражения лица страдальца приставу делалось не по себе. Пока он занимался допросом, Ратаев успел выяснить адрес, по которому проживал господин Сильченко, к слову, не державший никаких курсов, полгода как почивший при странных обстоятельствах. Шестидесятилетний старик жил один и умер, как и кухарка, от старческого малокровия.

– Откуда вы? Где родились? – продолжил Арсений.

Пленник тихо простонал: этот вопрос был ему задан десятки раз.

– Вы не можете меня держать так, в таком виде, – слабым голосом человека, который терял последние силы, взмолился Тобин. – Я ничего не сделал, я провел в заточении пять лет… ничего не знаю. Где моя дочь? Почему вы не скажете мне, где она?

– Вас держат в больнице, не в тюрьме. – Бриедис уселся на стуле удобней. Этот допрос заставил и его порядком подустать, но человеку, сидящему напротив, слабость показывать было нельзя. Он должен признаться в своих преступлениях. Он, не Марк Данилов. Исидор Тобин! И Бриедис готов был пойти на все, чтобы справедливость восторжествовала.

– А ремни – элемент безопасности. У нас нет лепрозорного отделения, поэтому приходится выкручиваться. Простите нас и будьте терпеливы. Но прежде нужно прояснить некоторые детали. Ваш дом покинул человек с ножевым ранением, мы не можем оставить этот факт без внимания и хотели бы получить объяснения.

– Я уже ведь рассказал все! – Тобин уронил голову на грудь и стиснул зубы, чтобы не разрыдаться.

Если у Гурко была лишь пара-тройка язв, если лицо Марка было только тронуто проказой, то Тобин представлял собой настоящую клиническую картину из учебника, который Бриедису принесла показать Даша. Вместо головы у Тобина была морда полульва, полумедведя, – настоящий монстр. Рот искажен, уголки его провалились, над полусгнившим носом и под глазами появился грубый изогнутый нарост, седые клочки волос прикрывали отсутствие ушей. Он осознавал свое уродство и все время отводил лицо в сторону, но руки, пальцы которых превратились в короткие обрубки, привязанные к кровати, не давали спрятаться. Было в этих дрожащих ужимках столько страдания, столько душевных мук, что пристав дал себе слово оставить Тобина в покое, если до конца недели он не даст хоть одного повода подкрепить подозрения в свою сторону.

Было совершенно очевидно, что человек столь болен, что ему неподвластны ни убийства, ни любовь учительницы живописи, ни преданность Гурко. Если в день, когда Тобин был найден в подвале Синих сосен, Бриедис выразил сомнение в легенде, разыгранной им, тщательно подготовленной для непременно явившихся бы в поместье полицейских чиновников, то нынче его сердце разрывалось от жалости и сожаления. И мысль, что он обманулся, следуя за версией, которая с самого начала казалась самой очевидной – версией преступности