Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– Откуда вы? – упорно продолжал пристав свой жестокий допрос.

– Из Уилтшира, родился в 1856 году, рано осиротел, работал помощником библиотекаря, отдав десять лет жизни своему делу. Я бывал в компании бывшего учителя из Мертона, оксфордского колледжа, на своей квартире он устраивал студенческие вечера, чтения. Там я познакомился с Марком Даниловым. Когда его отчислили, он предложил мне поехать в Россию. Я был беден и принял его приглашение.

Бриедис слушал вполуха, ибо эту речь Тобин произнес уже в десятый раз. Пристав прокручивал в голове кадры того дня.

После осмотра Евы, на теле которой, кроме следов истощения и множества проколов на месте сгибов локтей и под коленями, на шее, не было найдено ничего, подтверждающего проказу, они спустились в подвал, следуя по отметинам крови, разлитой на манер протянутых нитей из клубка Ариадны или подобно следам хлебных крошек из сказки «Гензель и Гретель». Уже тогда пристав предположил, что это начало спектакля. Дом был вычищен с завидным тщанием, и не убрать кровь – большой вопрос слугам.

– Но ведь они бежали, – возразила тогда Соня. – Бежали, как только увидели в предсмертной агонии Марка Данилова. Своего… угнетателя и тирана. Тотчас бежали, спасаясь.

Хорошо, пусть так.

Лестница, ведущая в подвал, была вся залита кровью. Ее было больше, чем мог вместить в себя человек, проживший после ранения еще три часа как минимум. Одетый в тугой жилет и тугое пальто, Марк преодолел несколько верст пешком. Его одежда, особенно узкое пальто, была своего рода крепкой окклюзионной повязкой – как назвала ее Даша. Это не дало крови литься с таким изобилием.

Двое урядников, боясь заблудиться, ждали Бриедиса. Приставу предстояло спуститься в ад. Если бы не заверение Гриши, что он выучил наизусть каждый здешний угол, в эти катакомбы никто бы лезть не рискнул. Как оказалось, книжный червь Данилов, прежде изучивший планировку тюрем Кокенгаузена в музее (на фундаменте их был выстроен отчасти особняк), прекрасно ориентировался в подземелье. Он сам вызвался идти в авангарде. Протиснувшись сквозь узкие коридорчики, спустившись тесными лестницами, они пришли к распахнутой окованной дубовой двери, за которой обнаружили закуток. Здесь в стену были вделаны кольца. Старинные, страшные, как проклятье, с болтами. Данилов уверял, что им, как и дверям, по меньшей мере лет шестьсот, но железо их было крепко, затворы могли удержать любого, даже очень сильного пленника.

Под кольцами лежала недвижимая гора лохмотьев, на нее и внимания поначалу не обратили. Если бы Даша страшным голосом не принялась кричать, чтобы никто его не трогал, Бриедис отдавил бы пленнику руку.

Она надела перчатки и замотала лицо шифоновым шарфиком, как делала в спальне девочки. Собралась с силами и перевернула тело на спину. Все увидели неизвестного, одетого в старую истрепанную сорочку, каких не шили уже лет десять, в подобие брюк, некогда составляющих, может, тройку, может, двойку, в общем, приличный костюм, и с нелепой маской птицы, натянутой на голову как шлем или глубокая шапка. Из-под маски птицы выбивались длинные пряди седых волос и такой же длинной седой бороды. Нелепой она казалась потому, что сидела криво, клюв съехал вбок, и совершенно не скрывала большую часть лица. Будто тот, кто надевал ее, торопился.

– Тот, кто надел ему эту маску, – обреченно сказал Данилов, и все знали, что он имел в виду своего отца, – спешил отчаянно, его руки тряслись. Смотрите, на одежде этого человека тоже пятна крови.

– Его рука порезана, – обратил внимание Бриедис, когда Даша стала приподнимать рукава сорочки неизвестного, а потом и закатывать штанины.

– Этот точно с лепрой, – прогундосила она из-под своего импровизированного бурнуса. – Я даже боюсь снимать с него маску, уже видно изуродованный подбородок.

Но сняла. Бриедис, восхищенный бесстрашием Даши, замер, глядя на нее, но потом перевел взгляд на лицо неизвестного.

– Это тоже маска? – наивно вскричал он. – Это папье-маше!

– Арсений Эдгарович, – прискорбно ответила Финкельштейн, поднимаясь во весь свой невысокий рост с гордой осанкой, – это не папье-маше, а лепра, как по учебнику. Я вам покажу, прибудем в город, у меня много медицинских книжек с прелюбопытными картинками, листая которые удивляешься, что это омерзительно-страшное, пугающее – тоже жизнь, тоже имеет место на земле и, возможно, ходит где-то рядом. Посмотрите на его пальцы: болезнь съела дистальные фаланги.

Она приблизила к распухшим губам и носу свой портсигар, отполированное серебро тотчас покрылось испариной.

Следом страшная львиная маска оскалила зубы. Соня с визгом прижалась к Данилову, один из урядников вскинул на монстра берданку, Бриедис рукой полез за пояс, нащупав револьвер.

– О господи… люди… люди… Я – Тобин. Исидор Тобин, – хриплым голосом застонал неизвестный, шевеля худыми одеревеневшими руками и ногами. Он дергал ими, как большой серый лохматый жук, пытающийся перевернуться со спины на брюхо.

Бриедис медленно вынул «смит-вессон» и направил на него дуло.

– А теперь, – вполголоса он обратился к урядникам, – бегите кто-нибудь один в свою часть или на железнодорожную станцию, отправляйте телеграмму, а лучше телефонируйте в Ригу, в полицейское управление. Сообщите о девочке. И об Исидоре Тобине, найденном в подвале, скажите, что у него лепра, пусть пришлют санитаров из больницы.

Урядник бросился прочь за дубовую окованную дверь, а Бриедис повернулся к незнакомцу, который при виде оружия отполз к стене, затравленно глядя на пристава.

– Что здесь произошло? – строго спросил Арсений.

– Я – пленник, я был здесь заточен… Он пять лет держал меня в этом подвале… – заплетающимся языком говорил Тобин, и было очевидно, что он очень давно не открывал рта и не произносил звуков. Горло его пересохло, челюсти дрожали, язык не слушался.

– Что здесь произошло? – Бриедис повел оружием в воздухе, побуждая Тобина быть точнее.

– Он спустился сюда, заставил меня драться, – хрипел пленник. – Его болезнь щадила, чего не скажешь обо мне. Он до сих пор клянет меня за брак с его сестрой… Но он сам, сам просил меня. Этот брак был фиктивным. Я просил его, умолял, мои руки не могли удержать оружия, которое он принес. Это была слепая, глупая злоба… Но он добился того, чтобы я тоже страдал лепрой, его желание исполнилось, он посадил меня в подвал, я не оказал сопротивления. Но я не любил его сестру… я…

Он запнулся, из его открытого рта, перекошенного страданием, вырвались глухие рыдания. Но, совладав с собой, спросил:

– Он ушел отсюда раненый. Добрался ли до города? Если вы здесь, значит, добрался…

– А вы будто не понимали, что с такой раной он умрет по пути.

– Он не выжил? Не выжил? – Рыдания стали громче.

Все со