Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Жена у него в своё время одной из первых красавиц была. В прежние годы брала на балах призы за красоту. Казалось, молиться бы следовало на неё. Так вот, в прошлом году я лежал вместе с этим врачом в больнице. В одежде он – похож на человека. А разденется – мяса на теле вороне поклевать нечего. Я подумал, что это хворь извела его. Нет, не угадал…

Слушайте дальше… В нашей палате лежал один человечек, большой мастер на анекдоты. И всё про женщин. Находился среди нас и учитель. В один прекрасный день этот учитель, точно так же, как вы, Николай Максимович, начал придираться к любителю анекдотов: «Вы пошляк! Вам нужно отрезать язык!..»

Вот тут и вмешался врач Н. Он оказался тоже противником нескромных анекдотов. «Нет, – заговорил он, – отрезать язык – слишком лёгкое наказание. У японцев есть казнь: человеку капают на выбритую голову холодную воду. Чудовищное наказание! Капля ведь и камень долбит. Или другая, не менее ужасная казнь. Накидывают петлю на шею человека, но не затягивают сильно – конец верёвки привязывают к вершине бамбука. Бамбук растёт довольно быстро и в течение дня неуклонно затягивает петлю. Человек задыхается в длительных муках. Но, – продолжал врач, – и этого наказания мало для нашего рассказчика сальностей. Вот я нашёл бы ему подходящее наказание! – воскликнул доктор. У него даже скривились лицо и рот, глаза засверкали. – Я нашёл бы! Женил бы его на моей жене и заставил прожить с ней… ну, хотя бы год! Тогда бы он узнал, какие бывают на свете пытки!..» Теперь поняли? – с торжеством воскликнул Фатхерахман. – Поняли, как «счастливо» этот врач прожил свою жизнь с красавицей женой?!

Никто не ответил ему. В отдельных случаях всякое бывает. Но при чём тут профессия врача?

Откровенно говоря, этот Фатхерахман опротивел нам больше, чем Ханзафаров и Париев, вместе взятые. В моём представлении он походил на омерзительную ящерицу.

К счастью, пребывание вместе с Фатхерахманом оказалось недолгим. И всё же оно доставило нам немало неприятностей.

Как-то Фатхерахман с обычным для него цинизмом заговорил о враче М. X. Николай Максимович тут же взорвался:

– Замолчите! Я считаю эту женщину святой. Если б не она, я бы давно лежал в сырой земле.

– Она обязана лечить вас – только и всего. Ведь она деньги получает за это… – начал было Фатхерахман без тени смущения.

Мы закричали на него с трёх сторон, и он вынужден был опять удалиться из палаты.

В ту ночь мы все трое почти не спали. Утром Диляфруз убедилась, что и температура у нас подскочила, и пульс участился. Только у Фатхерахмана – никаких изменений.

Диляфруз объявила нам серьёзный выговор:

– Плохо ведёте себя. Слишком много спорите, волнуетесь. Сколько раз предупреждала – это вредно для вас. Не слушаетесь. Придётся доложить лечащему врачу.

Несомненно, она так и сделала.

Через день Фатхерахмана перевели в другую палату…»

* * *

На этом и обрывались записи Зиннурова. Наверно, он ещё вернётся к ним: обработает, свяжет воедино.

Но и эти отрывки иногда волновали Гульшагиду. На этот раз её больше всего затронул эпизод с упоминанием М. X. Нетрудно было угадать, кто скрыт под этими инициалами.

И она ещё раз подумала о том, что врач не отделён от больных стеной: за ним смотрят, порой наблюдают. И это снова и снова обязывает врача следить за собой, оставаться безупречным в глазах больных.

Всё это так. Но что она сможет ответить Зиннурову? Какое у неё сложилось мнение о записках в целом? Очень трудный вопрос. Брало верх то одно впечатление, то другое. Её смущало, в частности, что в конце записок больше всего говорится о плохих людях. Справедливо ли это? Для врача Гульшагиды больные прежде всего остаются больными. Они одинаково нуждаются в помощи. Зиннуров подходит к людям со своей моральной меркой. Он требует, чтобы настоящий человек и в беде оставался настоящим. Что ж, по-видимому, это его, писательское право. Во всяком случае, записки пробудили в ней много новых, интересных мыслей. Спасибо Зиннурову и за это.

9

Гульшагида проснулась вместе с первыми лучами солнца. Протянула руку, чтобы отдёрнуть оконные шторки. Взгляд её упал на бальзамин. Ещё вчера он не цвёл, а сегодня, смотри, как распустились бутоны. На улице, должно быть, потеплело: морозные узоры на окнах совсем растаяли. Где-то горланил петух. Да так сильно, словно хотел перекричать самого себя.

Последние дни Гульшагида жила в постоянной внутренней тревоге: её охватывал беспричинный страх, она терзалась, сама не зная отчего. И вдруг, поддавшись неожиданному порыву, написала письмо Мансуру. На душе было так невыносимо тяжело, что она решилась на эту последнюю крайность. Именно о неясных тревогах своих и написала. Сумеет ли Мансур правильно понять её? Ответит ли?.. Во всяком случае, на сердце у неё стало легче. А вот сегодня – бальзамин распустился. Может быть, это хорошая примета?..

Гульшагида вскочила с постели, распустила перед зеркалом косы. Постояла так, глядя на своё отражение, и вдруг закатилась смехом – весёлым, задорным, беспричинным. В семнадцать-восемнадцать лет она, бывало, любила вот так, беззаботно, смеяться, а потом крутиться посреди комнаты, переполненная ожиданием тайной, непонятной радости. Ах, беспечная девичья пора! Она прошла, канула навсегда!

Гульшагида заплела косы, обмотала их вокруг головы и вышла умываться. Сахипджамал уже затопила печку, дрова весело потрескивали. В избе – запах чуть подгоревшей картошки и парного молока. Перед печкой пёстрый котёнок лакает красным язычком молоко из блюдечка.

– Встала, милая? – приветствовала её Сахипджамал. – Я налила тёплой воды в кумган[33], иди умойся хорошенько.

– Сахипджамал, дорогая, к чему бы это у меня с утра такая лёгкость на сердце? – поделилась своим настроением Гульшагида. Она обняла добрую женщину и прижалась щекой к её разогревшейся возле печки щеке.

– Наверно, счастье бежит навстречу к тебе, – с улыбкой ответила Сахипджамал.

– А я думаю, – отпустили деньги на постройку новой больницы, – схитрила Гульшагида.

– И это может быть – счастье бывает разное, ему нет границ.

– Я ещё не говорила тебе, тётушка Сахипджамал, – из Казани пришло письмо. Очень хорошо удалась операция у Нурлыгаян-апа. Вовремя захватили. Пишут, что уже поправляется. Я так довольна, так довольна!

– Да, вчера в магазине Питяняй Якуб рассказывал об этом, – отозвалась хозяйка и повторила: – Давай-ка умывайся поскорей. Завтрак готов.

Картошка, испечённая в золе, и кислое молоко к ней – любимая еда Гульшагиды.

– О, спасибо, тетушка, за хороший завтрак!

– Это за печёную-то картошку? – возразила Сахипджамал. – Нашла чему радоваться. Теперь, слава богу, не военное время. Хлеба, картошки,