Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но ей суждено было пережить ещё одно испытание. Не успела она дома выслушать и половину упрёков Сахипджамал, не успела как следует остыть после бани, снова примчался Аглетдин-бабай – в больницу привезли ребёнка в очень тяжёлом состоянии. Гульшагида, наскоро одевшись, опять бросилась в кошёвку. Из палаты вышла уже перед рассветом, – к утру ребёнку стало лучше. Гульшагида ужасно устала. Едва села в кошёвку, сейчас же задремала. На этот раз Аглетдин-бабай ехал по улицам Акъяра медленно, не выкрикивал своего: «Эге-гей!»

10

Писатели, художники, учёные веками спорили о загадочности женского сердца. Этот спор не решён и сейчас, и трудно сказать, кончится ли он когда-нибудь, ибо душа женщины – бездонный океан и, кроме того, – сколько миллионов женщин живёт на земле, столько и женских сердец, не похожих одно на другое… Так думал Мансур, вспоминая о Гульшагиде. А вспоминал он о ней всё чаще – весна ведь обновляет чувства человека. В своих раздумьях и воспоминаниях он всё время становился в тупик перед сложностью, загадочностью женской натуры.

Когда пришло первое письмо из Акъяра, от Гульшагиды, на Мансура нахлынули противоречивые чувства радости, удивления и огорчения. Рассуждая трезво, Гульшагида не должна бы писать ему. А уж о том, чтобы протягивать руку дружбы, – и говорить нечего. Разве можно забыть, как она холодно, почти враждебно, рассталась с ним в последний раз, как уничтожающе посмотрела сначала на Ильхамию, потом на него, Мансура…

Тогда Мансуру показалось, что ему в глаза наплевали, – целую ночь он терзался оскорблённым самолюбием. Он был убеждён, что именно в эту минуту Гульшагида вычеркнула его из памяти, – нет, не просто вычеркнула, а вырвала с корнем. Теперь она должна бы мстительно радоваться его неудачам и несчастьям. Наверно, так оно и есть, думал он. По словам Ильхамии, – Мансур слабо верил ей, но бывают минуты – не хочешь, да поверишь, хотя бы на время, – Гульшагида якобы близка с Янгурой. Значит, она должна окончательно возненавидеть Мансура.

И вдруг – это письмо. Туманное, но отнюдь не враждебное. Гульшагида призывает не отступать перед какими-то трудностями, бороться за своё счастье. Как это понять?.. Искренность или женское притворство? Да и вообще – о чём идёт речь?..

Мансур не раз пытался ответить Гульшагиде. Но письма у него получались или сухими, отчуждёнными, или безнадёжными, полными сомнений. Он писал и рвал их одно за другим.

Шли дни. Наслаивались трудности и неприятности на работе, осложнялась и запутывалась личная жизнь. Мансур понимал, что при его не совсем устойчивом и не всегда последовательном характере он нуждается в настоящем, твёрдом друге, и что этим другом могла бы стать для него только Гульшагида – и никто другой. Если бы это настроение было постоянным, Мансур в один прекрасный день взял бы да и поехал в Акъяр. Но жизнь, как многоструйная река, часто уносит людей в разные стороны, даже если они всеми силами души стремятся друг к другу. Настроение у Мансура менялось, надежды уступали место сомнениям. Напряжённая обстановка на работе, вынужденные, а порой и вымученные встречи, разговоры и споры с Ильхамиёй – всё это отнимало слишком много сил.

Неожиданно Мансур получил второе письмо. Если говорить о личных настроениях Гульшагиды, в нём были воспоминания, грусть, сожаления. При всём этом Гульшагида не предлагала и не просила ничего определённого. Её голос, как лесное эхо, звал куда-то в пространство.

Но вторая половина письма была, если можно так выразиться, более деловой и определённой. В этих строчках сквозила забота и беспокойство за Мансура:

«…Извини меня, Мансур, что вмешиваюсь, может быть, совсем не в своё дело. Но всё письмо Диляфруз, записка, о которой она упоминает, – всё это очень странно и загадочно. Подумать только: больная ушла с операционного стола, не доверившись опытному хирургу – Янгуре. Она не могла сделать это случайно, без раздумий, без внутренней мучительной борьбы. Она далеко не сразу решилась резко и открыто протестовать против Янгуры. И только убедившись, что её жизнь находится в руках человека грубого, бестактного, покинула операционный стол. У неё сдали нервы, страшно подумать, что пережила эта несчастная женщина. И всё же у неё загорелась новая надежда. Она решила довериться тебе. Но в решающие минуты, когда она второй раз психологически готовилась к операции, какие-то бессердечные, жестокие люди пытались погасить в ней последнюю надежду, то есть пошатнуть веру в тебя. Именно на это обстоятельство вполне определённо намекает Диляфруз, сообщая мне о какой-то таинственной записке, оставшейся после её смерти. Я не знаю, как назвать это злодейство, не нахожу слов… Не знаю, зачем и кому оно могло понадобиться. Одно ясно мне: нельзя оставить без внимания эту историю с запиской… Нельзя не признать, больная всё же обладала удивительно сильной волей. Она не поддалась чьему-то запугиванию, не перестала верить в тебя. Это потребовало от неё слишком много сил. И огромную часть своей душевной энергии, необходимой для борьбы за жизнь на операционном столе, она истратила раньше времени… Я склонна думать, что душевные муки, пережитые ею до операции, сыграли роковую роль, и сердце её не выдержало. Но, чтобы окончательно утвердиться в каком-то мнении, необходимо найти и прочесть эту записку… В интересах дела, ради защиты своего доброго имени ты, Мансур, должен ознакомиться с запиской…»

Эта часть письма взволновала и встревожила Мансура. Его собственные смутные подозрения находили подтверждение. И он не мог не благодарить Гульшагиду за эту поддержку и заботу о нём.

Дочитав письмо, он невольно подумал об Ильхамии. Если записка существует, не её ли это работа? Она могла написать её по наущению врага. Ведь не зря же она приходила к Мансуру, убеждала не браться за эту операцию. Откровенно намекала, что Фазылджан способен жестоко отомстить тому, кто согласится провести операцию, ибо это подорвало бы репутацию Фазылджана, и без того потерпевшую ущерб.

Мансур решил немедленно связаться с Диляфруз. Позвонил в больницу. Оказывается, Диляфруз только что сменилась и ушла. Тогда он попросил её домашний адрес.

Диляфруз жила в одном из многочисленных переулков старинной Нахаловки, упирающемся в крутой берег озера Кабан. Даже коренные обитатели Нахаловки не могли объяснить Мансуру, как найти этот захолустный переулок. Уже свечерело. Проплутав два-три часа в потёмках, увязая то в весенней грязи, то в снежной жиже, Мансур наконец разыскал, что ему нужно.

Хозяин домика, вышедший на стук в дверь, после долгих расспросов всё же вызвал свою квартирантку.

– Извините, что беспокою вечером, – торопливо начал Мансур, –