Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

зональным агрономом, он взял за манеру прощаться и здороваться вроде бы по-военному – вскидывал правую руку, но всё же не находил нужным прикладывать ладонь к виску, – надо заметить, Гайса ни одного дня не служил в армии. У Гайсы не было и нет ничего своего, всё без разбора заимствовано у других.

В коридоре послышались шаги, и потом что-то упало. Одновременно откликнулся ласковый и в тоже время осуждающий голос тётушки Бибисары:

– Вернулся, ристан?[35]

Бибисара всё ещё считала Гайсу мужем Гульшагиды и поэтому со всей щедростью души выказывала ему почтение; впрочем, это не мешало ей ворчать на него.

Гульшагида не один раз предупреждала и Аглетдина-бабая, и тётушку Бибисару, что видеть не может этого пустомелю Гайсу, даже запретила пускать его в больницу. Но ни Аглетдин, ни Бибисара знать ничего не хотят. У них свой закон: «Какой бы там ни был, всё-таки муж».

– Здесь? – коротко и непринуждённо спросил Гайса.

– Она и утром, и вечером здесь, только ты неизвестно где бродишь, беспутный!

Стук в дверь. Гульшагида, выдержав паузу, ледяным тоном проговорила:

– Входите!

Гайса, открыв дверь, сделал шаг вперёд и, вскинув руку, сказал – почти выкрикнул:

– Привет!

Дал время полюбоваться на свою дорогую пыжиковую шапку – редкость в деревне, затем снял её и повесил на крючок. От Гайсы привычно тянуло запахом водки и чеснока.

Гульшагида сухо ответила на приветствие, сразу же осведомилась:

– По какому делу?

– Что так строго? – слегка усмехнулся Гайса, присев на краешек стула возле стола. Окинул взглядом кабинет. Здесь ничего не изменилось. Тот же застеклённый шкаф с лекарствами и врачебными инструментами, те же приборы. Только чище стало: не то потолок, не то стены вымыли; а может, просто оттого, что стол покрыт свежей бумагой. А вот Гульшагида – это уже бесспорно – стала даже красивей и стройней, чем в девушках. «Городской хлеб впрок пошёл», – подумал Гайса и, не скрывая, принялся пожирать её хмельными глазами.

– Гульшагида, – начал он, голос у него вдруг задрожал, кончик носа покраснел, – я пришёл просить у тебя прощения… Раньше… дураком, глупцом был, не оценил… И мать не может тебя забыть… Прости, Гульшагида. С кем не бывает… – И так как Гульшагида молчала, он продолжал: – Сейчас и должность у меня… и зарплата… Забудем старое, давай вместе жить. Я буду исполнять малейшее твоё желание…

Лицо Гульшагиды оставалось холодным и непроницаемым, словно мрамор. Она качнула головой:

– Мне не нужны рабы. Я не рабовладелец… Отрезанный ломоть не прирастает к караваю, Гайса.

– Не говори так, Гульшагида! Не обрывай того, что связывало нас. Не убивай меня! Ты жалостлива, я знаю… Ты и тогда, когда я сдурел, начал шляться…

– Я уже просила тебя, Гайса, никогда больше не беспокоить меня. Ещё раз говорю – оставь меня в покое. Мы слишком разные люди, никогда не будем вместе. Я не хочу повторять легкомысленных ошибок молодости.

– Если ты не примешь меня, я покончу с собой! – воскликнул Гайса.

– Пожалуйста, не разыгрывай комедии, – строго сказала Гульшагида. – Выпил с утра для храбрости?

– Это я только потому, что сердце горит, Гульшагида. Ну давай, помиримся, милая… – и он поднялся со стула.

– Не подходи близко! – Гульшагида тоже встала, выпрямилась.

– Ах, вот ты как! Приехала из Казани – нос задираешь!

– Уходи отсюда! – крикнула Гульшагида с гневом. – Негодяй!

У Гайсы лицо перекосилось от злобы. Угрожающе он шагнул вперёд. Внезапно дверь открылась, и в проёме выросла мощная фигура Бибисары, – должно быть, тётушка всё время стояла за дверью и ждала своей минуты.

– Ах, ристан! – грозно сказала она и схватила Гайсу сзади за ворот. – Ни стыда, ни совести! А ну-ка, уходи отсюда подобру-поздорову! Если явился с серьёзным разговором, не надо было водку пить. А выпил – так айда, скатертью дорожка!..

До чего же нелепый выдался день! А ведь утро было лёгкое, радостное. И вдруг – всё оплёвано. Вот и верь предчувствиям…

Уже под вечер заявился в больницу почтальон, доставил письмо Гульшагиде. Обычно она радовалась каждому письму, сразу же вскрывала и читала. А сейчас, хоть втайне и ждала весточки от Мансура, даже не притронулась к конверту, так и остался лежать на краю стола.

Сахипджамал уже дважды присылала за ней соседскую девочку, звала в баню, – второй-то раз велела передать, что пар кончается. Но и после этого Гульшагида продолжала заниматься всякими делами в больнице.

Наконец явилась сама Бибисара и решительно сказала:

– Я велела Аглетдину запрячь лошадь, сейчас же поедем домой. Не забудь письмо, – дома прочитаешь, коли здесь не хватило времени. Выходи во двор, подвода ждёт. – И она сердито хлопнула дверью.

Гульшагида безотчётно взяла в руки конверт, так же равнодушно взглянула на обратный адрес. Письмо было от Диляфруз. Не отходя от стола, Гульшагида разорвала конверт, принялась читать.

«Дорогая Гульшагида-апа!

Простите – столько времени не писала Вам. У меня случилось большое горе. Умерла во время операции моя старшая сестра Дильбар – единственный близкий мне человек, – может, до вас уже дошёл слух об этом. Оперировал сестру Мансур-абы. После неё остались двое детей. Сестра и муж её очень любили друг друга. Теперь от горя он словно тронулся в уме. Как-то напился пьяным, схватил нож, принялся кричать на всю улицу: «Зарежу я этого доктора! И сам зарежусь!» Собрался народ, еле отняли у него нож…»

Далее Диляфруз сообщала, что Дильбар должна была оперироваться у Фазылджана Янгуры. Но он так грубо, нетактично повёл себя, что Дильбар, не дожидаясь начала операции, встала со стола и ушла к себе в палату. Потом заявила, что желает оперироваться только у Мансура Абузаровича.

Диляфруз писала ещё, что среди личных вещей сестры, которые вернули из клиники, она нашла неоконченную записку, написанную рукой сестры, заложенную в книгу, которую Дильбар читала перед самой операцией. Записка показалась Диляфруз очень странной, и поэтому она хотела бы посоветоваться с Гульшагидой: следует ли кому-нибудь передать её или уничтожить? Содержание записки Диляфруз изложила своими словами. Действительно, это был очень странный документ, наводящий на тревожные мысли и подозрения…

– Ты скоро, Гульшагида? Ведь заморозила Аглетдина. И баня, наверно, совсем остыла! – опять послышался над ухом сердитый голос Бибисары.

Словно в тумане, Гульшагида вышла из кабинета, уселась в кошёвку. Всё вокруг – больничный двор, конюшня, поленницы дров – плыло куда-то.

Едва Аглетдин-бабай тронул вожжи, сытый, приплясывающий от нетерпения конь с места рванул вперёд.

– Эге-гей, берегись! – во весь голос заливался Аглетдин. – Давай, милый, прибавь, а то последний пар уйдёт из бани!

«Баня… берёзовый пахучий веник… Нет, мне уже нынче, пожалуй, не до бани, не