Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Фатхерахман, кажется, с самого начала определил, что единственный человек в нашей палате, достойный его внимания, – это артист. Он обращался только к нему, сам слушал только его – и слушал внимательно, преданно, глядя в глаза, даже руки потирал от удовольствия. Но это не мешало ему спорить с Любимовым, пытаться поучать его, как и других.

– У врачей, Николай Максимович, не может быть чувства настоящей любви, – уверенно заявил Фатхерахман уже на второй день пребывания в нашей палате.

– Почему вы так думаете? – поинтересовался артист.

– Ибо они, милейший Николай Максимович, слишком хорошо знают природу существа, именуемого человеком, – неважно, мужчина это или женщина. Им известно, что душа этого существа полна эгоизма, цинизма, самомнения, а тело подвержено множеству неприятных и мучительных недугов. Именно эти недуги управляют, распоряжаются душой человека. К примеру, если у человека ноет зуб или болит печень, – вот у меня, говорят, полна печень камней, – или у кого-то селезёнка распухла, – благодаря богу, и я не лишён этого удовольствия, – так ему все эти Ромео и Джульетты, Лейли и Зухры попросту ненавистны. Ради того, чтобы растворились проклятые камни в печени, он готов растереть в порошок и бросить на ветер всех этих красавиц и красавцев, столетиями превозносимых до небес всеми поэтами мира. Поверьте мне, – он слегка постучал кулаком в грудь, – развеет этот порошок и даже не поморщится. Если человеку скажут: «Это исцелит твоё заплывшее жиром, вялое, еле бьющееся сердце или облегчит дыхание», – он согласится, пыхтя и отдуваясь, бесконечно сидеть в ванне, приготовленной из слёз всех несчастных влюблённых вселенной, точно так же, как сидит в радоновой, сероводородной, хвойной или нарзанной ваннах, ничуть не считая это бесчеловечным.

Врач ежедневно наблюдает эти настроения больных. Он ни минуты не живёт в мире высоких, прекрасных чувств. Страдание, боль, крики, стоны, ругань и проклятия – вот среда, в которой он проводит своё время с утра до ночи. Все прочие мужчины пьянеют при виде прекрасного женского тела, в известные минуты готовы целовать ноги женщине. А врач знает, что женщины, – как и мужская половина рода человеческого, – начинены болезнями, воспалениями, уродливыми образованиями…

– Хватит! – перебил Николай Любимов. – Я не намерен больше выслушивать философию циников. Это – издевательство над человеком, презрение к нему.

Фатхерахман снисходительно улыбнулся, быстро-быстро зашлёпал губами.

– Дражайший Николай Максимович, – обратился он, – я охотно понимаю вас. Вы иначе и не могли сказать, вам невыгодно говорить по-другому. Ведь ложные чувства, идеализация этих чувств – ваша профессия и ваш хлеб насущный. А я человек, когда-то мечтавший стать врачом, даже работавший некоторое время в области медицины, – я-то знаю, что говорю. Вот вы называете себя деятелем освобождённого искусства. А животик-то ваш думает иначе. Я в своё время тоже преклонялся перед искусством, но что поделаешь, если правда жизни перешибает все красоты. Я давно понял это и повернул свой путь на сто восемьдесят градусов и от медицины, и от искусства…

– И правильно сделали! – вставил актёр. – Это единственно правильный поворот для тех, кто исходит из интересов желудка… Впрочем, – поправился он, – смотря по тому, куда повернули. Может быть, напрасно трудились. С вашей «философией» вы вряд ли где уживётесь.

– Не в этом премудрость, чтоб ужиться, Николай Максимович, – продолжал Фатхерахман, ничуть не обидевшись. – Вы поняли меня слишком упрощённо. Речь идёт о сущности человека. Ведь человеку что надо? Чтобы у него ничего не болело, не ныло, чтобы ничто его не беспокоило, не мешало ему, чтобы все думали только о нём, старались бы угодить ему – кормили, поили, укладывали спать, одевали, ублажали…

– По-вашему, только это и нужно человеку? – нетерпеливо переспросил артист.

– Да, это для меня самое главное.

– А по-моему, вы говорите не о человеке! – запальчиво возразил актёр, ткнув пальцем в грудь Фатхерахмана. – Вы имеете в виду кондового мещанина, сиречь двуногую свинью!

Фатхерахман начал было опять часто шлёпать губами, но артист остановил его:

– Помолчите! Я долго слушал ваше лопотание, теперь послушайте меня. Эта ваша песня, дружок, очень стара. Всё это я слышал так давно, что успел забыть. Вижу, что в молодости вы действительно крутились где-то около театра, однако не различили, как Селифан гоголевский, где лево, где право. И сейчас, кажется, не различаете. Человек живёт вместе со своей эпохой, лучшими идеалами и творениями этой эпохи, человек всегда стремится к лучшему. Хорошие стороны его гораздо сильнее дурных и в конечном счёте победят всё дурное… Нигде больше не повторяйте своих рассуждений! Не повторяйте, – иначе будут смеяться над вами, как над злостным дураком.

Но не так-то легко было устыдить прожжённого циника и словоблуда Фатхерахмана. Он с ещё большим рвением принялся отстаивать своё мнение, приводя в доказательство «живые» примеры из биографий известных медиков и других знаменитостей:

– А такого-то знаете?.. Слышали о таком-то доценте? Думаете, он хорошо живёт со своей женой? Думаете, она не наставляет ему рога? Ещё как наставляет!

– Предположим, так оно и есть, – кивнул Николай Максимович. – Но откуда вы всё это знаете? Подглядывали в замочную скважину? Прятались под чужими кроватями?

Фатхерахман громко захохотал.

– Это не важно. Я просто следую тому, что нам долбят: «Изучайте жизнь, будьте реалистами». А вы пребываете в чистеньких идеалистах. О писателях я уже и не говорю, – он бросил в мою сторону презрительный взгляд. – У современных писателей нет и искры жизни. На сцене, по крайней мере, малость пощекочут красивых артисток, и те брыкнут ножками, а в книгах…

– Эх, тоска! – воскликнул Николай Максимович. – «Дубинушку», что ли, споём, братцы?!

Когда Фатхерахман вышел из палаты, Николай Максимович с горьким смешком сказал:

– Счастье так и валит к нам, ребята! Какой фрукт, а?!

Вечером Фатхерахман счёл нужным извиниться перед Николаем Максимовичем: «Кажется, я погорячился в споре, лишнего хватил, возможно, немного обидел вас».

Вскоре мы убедились, что это привычка у него: утром наболтает всяких гадостей, а вечером извиняется. Так случилось и на этот раз. После завтрака Фатхерахман возобновил свои проповеди. Теперь он принялся изобличать меня:

– Вон писатель лежит, – небрежный жест через плечо в мою сторону. – Он тоже не согласен со мной. Но один мой знакомый – неплохой сочинитель – не перестаёт жаловаться: «Не дают развернуться. Режут самые лучшие страницы. Остаётся писать ради гонорара». Слыхали?.. «Ради гонорара»! То-то и оно!

Возражая ему, я напомнил, как высоко и чисто думали о своей профессии писатели-врачи Чехов, Вересаев. Тема любви в их произведениях не унижает, а возвышает человека.

– Предположим, они стремились к этому, – кивнул Фатхерахман. – А врача Н. знаете? Он довольно известный в городе человек.